Тот человек непременно должен был знать подробности разгрома шулерского притона в Кожевниках. Он должен был понимать, что при имени «де Берни» полиция всполошится. Всей Москве известно, что у обер-полицмейстера имеются осведомители среди простого народа, и о французе, назвавшемся именем де Берни, довольно скоро станет известно…
Неужто это был сам де Берни?
Толковал же бедняга Дюбуа о некоем провансальце…
А Федька, кстати, особо напирал на нерусскую внешность мномого полицейского, что ударил ножом Абросимова. Он или не он?
А опрошенная прислуга притона вообще мало что знала о кавалере де Берни. Даже возникало подозрение, что лишь его имя слышала, но в лицо не видела. Может статься, злодей бывал в Москве наездами и по каким-то хитрым причинам останавливался не в Кожевниках, но приезжал гостем. Вот кабы Волконский дозволил круто разобраться с пресловутыми отпрысками знатных родов! Так ведь не позволил же - и дело о шулерах по-настоящему не завершилось, был отважный штурм притона, было спасение Вареньки Пуховой - но до конца все довести не удалось.
И какого черта беглый шулер заваривает теперь сию малопонятную кашу? А коли тут замешались французские шпионы - для чего им делить на части треклятый сервиз? (О шпионской деятельности у Архарова было весьма туманное представление).
Много, много было ниточек - вот сесть бы со Шварцем, с Клаварошем, с Левушкой, который тоже отличился при штурме притона, свести все вместе неторопливо… потому что в одиночестве архаровские мысли торопились и скакали, как блохи. Опять же, методичный Шварц мог рисовать на бумаге аккуратные кружки, соединять их линиями, то бишь - кто с кем во всей этой суете вокруг сервиза связан.
Архаров устал думать. Он и так в последние дни слишком много думал, сопоставлял, противопоставлял. Попросту говоря, кулаки у него чесались…
В дощатую дверь постучали. Архаров подскочил - вот сейчас явится нечто, позволяющее распутать клубок!
– К вашей милости с ботвиньей, - сказал Филя-Чкарь.
– Какая, к черту, ботвинья?!
Вошел Никодимка с корзиной.
– Так негоже ж, чтобы их благородия Николаи Петровичи в такую жарищу без холодненького службу исполняли! Ботвинья с крапивкой растертой, с лучком-перышком крошеным, с крутыми яичками, со свеколкой, на кваску ледяном! Нарочно извозчику лишнюю копейку дал, чтобы поскорее домчал, чтобы не согрелось! А к ней, ваши милости, семужка под лимоном, огурчики скоросольные! Извольте употреблять!
Счастливая рожа Никодимки вызывала смешанные чувства - хотелось дать камердинеру оплеуху, чтобы не встревал со своей ботвиньей в сложные умственные построения, а одновременно следовало его как-то поблагодарить. Все, что Никодимка делал на архаровской службе, он делал от души, а забавные его хитрости были шиты белыми нитками - вот ведь и извозчику он не переплатил, а просто знает, что Архаров выдаст ему вдвое больше против потраченного.
– А к ботвинье что? - спросил Архаров.
– Как полагается, ваши милости, - и Никодимка, сервируя трапезу на табурете, добыл из корзины фляжку и стопочку из хороших, серебряных, что подавались к барскому столу. - В жару-то много не выпить, а без того нельзя, без того - не ботвинья!
В стопочку он налил зверобойной водки, весьма полезной для здоровья, выложил на тарелочку ломтики черного хлеба, присыпал солью. Пока Архаров выпивал и наслаждался мгновенным действием водки на тело и душу, Никодимка выложил на другую тарелку тонко порезанную семгу к окрошке и встал, нагнувшись вперед, голову несколько скособочив и напустив на лицо ту сладкую дурь, которая с ума сводит дородных купчих. Он полагал сию пантомиму необходимым дополнением к ботвинье.
Архаров взялся за ложку. Повар Потап постарался, да и доехал ледяной квас быстро, да и семужка была хороша - но проснулась тревога. Архарову вдруг, ни с того ни с сего, показалось, что более он такой замечательной ботвиньи в жизни уж не попробует. Это было странно, и он задумался, не донеся ложки до рта: что бы сие означало? Какие неприятности предвидит душа? Что пытается подсказать разуму?
Но разгадки не было, и он доел ботвинью, вздохнул с облегчением, приказал Никодимке убираться и лег на топчан. Ему было плевать на то, что теперь творится наверху, - долгожданная дрема пришла, он не хотел ее упускать. Дела же никуда не денутся. Тем более, что впереди - несколько дней сплошной суеты.
Подремав с часик в прохладе, обер-полицмейстер выбрался наверх.
– Французишку свезти домой, приставить к нему Макарку, - распорядился он. - Легобытову никуда не выпускать, и детей также не выпускать. Тут единственное место, где эта дура в безопасности, и с семейством своим вместе. Инока также тут держать. Коли он того черта видел - то и его жизнь, возможно в опасности. Посадите в каморку, пусть наши грехи замаливает… Скес свою кубасью сыскал?
Но Феклушка исчезла бесследно.
– Мы, ваша милость, не можем избыточно долго держать у себя Легобытову и детей, - сказал Шварц. - Уже идут гнусные слухи.
