Гриммджоу закрыл глаза, слабо представляя себе реакцию Куросаки на воскрешение Куатро. Они с “принцессой” утаили от нее свой план по его спасению, поскольку знали оба, насколько тяжко переживала Куросаки эту беспамятную для нее битву. Ушедший ее Пустой забрал с собой память о том сражении, и неизвестность разом с негодованием – все, что оставалось у Ичиго. Мучилась ли она от той «недопобеды» – бесчестной для ее природы, привыкшей к благородству и независимости? Гриммджоу сомневался в этом. Куросаки не та, кто ставила конечной целью смерть своего врага. Но ей явно недоставало последнего объяснения с противником… И это Секста когда-то прочувствовал на себе. А потому он радовался, что Куросаки не знала о проснувшейся душе Улькиорры перед его смертью. Это был ее самый страшный, фактически так и непобежденный ею враг, так почему же не стоило заставлять ее воспринимать смерть Куатро как должное? Только как теперь все повернуть обратно, когда Куатро таки исцелят? Что испытает она, увидев того, кто пугал ее в кошмарах, вселяя тоску в сердце Куросаки и неизвестность, как и за что она разделалась с этим врагом.
С Айзеном все получилось иначе. Предателя в Обществе душ осудили и упекли в темницу на тысячи лет. Нарушение правил и возмездие, преступление и наказание – что может быть логичней подобного исхода. Внутренняя тревога Куросаки насчет этого чудовища объяснялась лишь «эффектом незавершенного действия» – как любил говаривать шляпник. Он полагал, что пройдет какое-то время и непонимание с неприятием оставят временную синигами, страх полностью растворится в ее новых ощущениях, дурные воспоминания забудутся и она сможет заново смотреть в глаза врагам без тени сомнений, которые вселил не поверженный до конца Айзен.
Гримджоу не мог не согласиться с этим… По крайней мере, он отмечал качественные сдвиги в переформировании ее поствоенного сознания на мирный лад. Кошмары Ичиго стали понемногу отступать. Она перестала вскакивать посреди ночи, вся дрожа, в холодном поту и с замершим сознанием в глубине своих живых глаз. На оставшиеся случаи у нее под рукой находился ее прирученный Пантера, который непременно прижимал испуганную синигами к сердцу и убаюкивал ее понимающим мурлыканьем.
Голубые глаза вновь открылись и застыли на одиноком месяце, точно спрашивая совета у всевидящего светила: как бы и ему озарить такую же темноту, залегшую во внутреннем мире Куросаки? Если бы он знал, что еще мог сделать, лишь бы не быть бесполезным для временной синигами и ее мира, в котором он всего лишь такая же песчинка, неспособная менять ни ход ее времени, ни ход ее судьбы.
Он вздохнул: два выдохшихся никому ненужных воина… Смогут ли они когда-либо успокоиться и зажить обычной жизнью, позабыв эту свою страсть к победам и сражениям? Ведь в этом заключалась вся их жизнь и сущность. Теперь же – все, что у них было, только они сами: две надломленные души, которые прижимались к друг другу, ища опору, моля о поддержке и понимании, наслаждаясь существованием этой желанной и важной для их обоих целостности, которая постепенно, медленно, осторожно, но выстраивает перед ними совершенно иные перспективы.
Джагержак бросил взгляд на часы на руке, просигналившие ему о времени возвращения в Каракуру. Пантера прижался лапой к мешочку на шее – сегодня был не такой уж и плохой «улов», может, он наконец собрал для Куатро целую руку или ногу… Он вздрогнул: представлять сбор арранкара по частям в волшебных руках великана и «принцессы» то еще «удовольствие». Да, хорошо, что ему не доводилось видеть этого, поскольку Иноуэ занималась этой чепухой у себя дома, а не в магазинчике Урахары. А вот Гину с этим точно не повезло – находясь на иждивении у рыжеволосой, он явно стал свидетелем восстановления своего Эспады. Джагерджак ухмыльнулся, представляя реакцию Ичимару. Хотя, что ему оставалось делать? Бездействие и скука даже из такого занятия сделает невиданный аттракцион и забавное зрелище.
Поднявшись на ноги, Гриммджоу позволил ресуррексиону рассыпаться – проход через гарганту не такое уж сложное и опасное задание. Он осмотрел себя – белый наряд Эспады порядком был подзабыт им и оттого вносил легкое чувство дискомфорта и чуждости. Точно это уже и не был истинный он, привыкший видеть себя либо в человеческом облике, либо в форме Короля Пантер. Он снял мешочек с прахом с шеи и несколько раз подкинул тот в воздухе на ладони: интересно, как будет выглядеть Куатро в мире живых? Как станет вести себя его проснувшаяся душа? Сумеет ли «принцесса» изменить его настолько, насколько перевернула мир Сексты его временная синигами?..
Гриммджоу сделал шаг навстречу приближению к ответам на свои вопросы, но вдруг, не ощутив под собой поверхности, куда-то провалился, заслуженно перегребаемый Пустынным стражем за свою праздную рассеянность и неуместную задумчивость.
