«А кого ей звать, тебя, айсберг, что ли?» – Подумал Секста, но сдержался от неуместных комментариев. Вопреки их различным душам, манерам и отношению к жизни, вопреки разности их чувств к этой девушке, Гриммджоу вполне мог представить себя на месте капитана. Наверное, он бы даже чувствовал куда более сильные смешанные чувства.
Тем не менее, озвученный вопрос всколыхнул иную сторону реальности. Гриммджоу задумался сам для себя… А ведь, правда, почему она звала его? Он снился ей или ее разум просто выдавал это имя в какой-то бессознательности? Если снился, то снился ли как-то по-особенному? В момент их предсмертного единения, когда казалось не было никого дороже во всем мире, или же, напротив, в часы их кровопролитных сражений, когда он так неистово издевался над ней.
Джагерджак вздрогнул от неприятного послевкусия своего прошлого: звериная сущность его натуры показалась ему вновь омерзительной. Что ни говори, но этот новый человеческий мир, человеческая форма, человеческая жизнь, человеческие чувства рисовали его прошлый королевский образ поведения просто чудовищным.
Гриммджоу нахмурился: слишком много рассуждений, слишком много сантиментов были не ко времени. Серый испытывающий взгляд, коловший его сотнями невидимых клинков Сенбонзакуры, все еще требовал ответов.
- Я просто был с ней рядом, – буркнул он неотчетливо.
- Вот как… – рассеянно проронил Бьякуя. Он не ожидал, что его предположения настолько точно окажутся верными, к тому же такими, простыми и безоговорочными. Разочарование отдалось эхом в душе, и ответ арранкара вызвал запоздавшие угрызения совести.
Да, Кучики во всем виноват сам. Ему надо было также последовать за Куросаки в мир живых, поддержать в сражении с Айзеном, оказаться в должный момент, чтобы спасти ее или прийти на помощь. Та голубая вспышка молнии, стремительно влетевшая в гарганту, оказалась куда более решительным арранкаром, чем преданным капитаном... Преданным всегда, всем и во всём. Как бы сильно он тогда не переживал за временную синигами, остаться в Уэко Мундо требовали от него и иные обязательства. Там оставались Рукия и его лейтенант – такие же несмышленые вояки, как и Куросаки, жизни которых, возможно, в большей мере зависели от его вмешательства…
Капитан нежно пригладил руку Ичиго: «Прости, Куросаки, что не смог быть только твоим…» Кучики медленно поднялся с пола и направился к выходу.
- И это все? – Удрученно спросил арранкар, ожидавший более активных объяснений и заметной ответной реакции. Бьякуя повернул к нему профиль и вопросительно поднял бровь. – Ты просто отступишься от нее?
- Хм… – Задумчиво проронил капитан. – Я не намерен противостоять Куросаки Ичиго. Я никогда не мог ее победить. – Сталь в его глазах немного размякла. Он бросил прощальный взгляд на девушку: – Но я умею ждать. Время для синигами длиннее человеческой жизни…
====== XLVIII. ТЬМА И СВЕТ: ИСТИННЫЙ ВЫБОР ======
Куросаки безвольно плыла в темноте, поддавшись невесомому течению, пуская в глаза успокаивающую черноту, а в сердце – приятную тишину. Ни звуков битв, ни ударов врагов, ни криков, ни плача – было что-то в этом долгожданное и втайне желанное, чего просила ее давно и смертельно уставшая душа…
Ичиго редко жаловалась себе на людей и обстоятельства. Несмотря на всю свою показную угрюмость и замкнутость, ей нравилось, что ее семья, ее друзья, ее союзники всегда окружали ее, ведь больше всего в своей жизни она боялась одиночества… В любых его проявлениях. Ей было не комфортно одной сидеть за партой. Ей было странно идти в школу и со школы под стук только собственных шагов. Ей было невыносимо оставаться в одиночку в комнате, если дома никого не находилось. Ей было сложно выстоять в бою, если ее тыл никто не прикрывал. Факт, что ощущение этой далеко не мнимой нужности и поддержки не давало ей упасть духом ни в одной ситуации и, если бы, однажды случилось так, что все важные для нее люди исчезли из жизни, то ей просто не оставалось бы ничего, кроме, как умереть…
Вот и сейчас. Находясь где-то между жизнью и смертью, в каком-то промежуточном вакууме, дававшем возможность не только отдохнуть, но и хорошенько обо всем поразмыслить, Ичиго с первой минуты ее беспамятства знала, куда пойдет дальше. Ее ждали, в ней нуждались, и забыть об этом, или передумать, просто не давали голоса извне. Сначала – это были испуганные крики Иноуэ и Рукии, затем – обеспокоенные возгласы Ренджи, Исиды и даже молчуна Чада. Они так стремительно сменили свое шокированное состояние на извечное за нее беспокойство, что у Куросаки не оставалось сомнений: ее не оставили, даже, несмотря на то, что она их обманула.
