«Если у кого-то и имелись сомненья, то лишиться чувств – слишком женское явление…» – С горечью подумала Ичиго, представляя это жалкое зрелище, разыгравшееся на глазах ее друзей. И за что они все так терпеливо к ней относились?.. «Почему вы все не оставили меня, не отвернулись, узнав всю эту затянувшуюся ложь? Неужели она не усугубила мой и без того несносный характер, не подчеркнула мое ужасное поведение и недопустимое отношение к окружающим? – Продолжила она ход мыслей. – Неужели все дело в благодарности за спасение человеческих жизней и мира? Неужели вы так и не поняли, что с этим я как-то не особо и справилась…»
В темноте мигом возник образ Айзена с искажавшей его лицо безумной улыбкой.
- Я больше не боюсь тебя! – Крикнула она ему, столько раз возникавшему в ее сознании за все это время. Видение, словно от невидимого луча, вмиг растаяло, вновь оставляя Ичиго бесцветный простор для обдумывания всех навалившихся на нее чувств и перенесенных событий.
Какая же все-таки необычайная жизнь у нее получалась. В то время, как ее сверстники изнывали от скуки и безделья, Ичиго мечтала хоть на миг оказаться на их месте. Но… Стоило только этому случиться, как Куросаки уже скучала по чувству того постоянного напряжения, в котором она упорно двигалась к какой-нибудь новой цели, свершая свой долг синигами, а главное – выполняя заветное желание: защищать всегда и всех от опасности, несправедливости, боли, ужаса и смерти. Наверное, нынешняя неспособность следовать этому – единственное, что выводило сейчас Ичиго из равновесия: не то, чтобы странно, но как-то чуждо было это состояние внезапного покоя и душевного комфорта.
Хотя… Она немного лукавила с собой. В этой бесконечно тянущейся бесчувственной темноте случались и приятные моменты.
Например, беззаботный голос Орихиме, рассказывавший ей обо всех событиях, происходивших во время вынужденного отстранения Куросаки от реальности. О том, что Ренджи придумывает разные способы, чтобы разбудить ее, но при этом всегда стесняется приходить к ней в комнату, точно уже успел влюбиться в новоявленную подругу-синигами. О том, что Мацумото-сан вела себя как-то непривычно рассеянно-грустно, хоть и старалась не подавать вида. О том, что тяжело раненная Хинамори поправлялась, а капитан Хитсугая наконец-то справился с новой техникой своего банкая. О том, что Ямамото Генрюсай отругал прибывших Кучики-тайчо, Дзараки-тайчо и Кьёраку-тайчо за то, что они где-то потеряли свои капитанские хаори. О том, что реакция Кенпачи на раскрывшуюся тайну Куросаки оказалась на удивление спокойной, точно ему не впервой сражаться с женщиной-синигами… Чего не скажешь о ярости Иккаку, кричавшего, что «ни в жизнь не поверит, что его одолела баба»… Орихиме рассказывала все эти истории с завидным упорством и постоянством, приправляя все новости собственными забавными размышлениями и бессменным ощущением того, что Куросаки просто сидела перед ней, как ни в чем ни бывало. Пускай не всегда и не все она могла слышать, но за такое участие к себе Ичиго, наверное, благодарила подругу больше всего. Ведь ей претила мысль представлять себя эдакой мумией, когда она-то была живая внутри и все слышала…
В частности, и тот бархатный спокойный голос, который читал ей периодически, возможно, по вечерам какие-то удивительно красивые стихи, рисующие в ее темном мире беспамятства красочные разноцветные картинки с отцветавшей сакурой, плывущим месяцем над землей или волнующимся легким летним ветерком морем.
«Бьякуя…» – думала девушка. Знала, что это мог быть только он. Разве можно ошибиться в той удивительно тонкой манере капитана Кучики, привносящего во все изумительную и взвешенную гармонию, даже в такое дело, как чтение поэзии. Его нежные речи и ласковый тон, выводящий правильные акценты в каждой новой строчке, приносили Куросаки странное воздушное удовольствие, а еще счастье оттого, что столь грозный и строгий человек оказывал поразительно трогательное внимание к ее судьбе…
С другой стороны, каждое появление капитана, вызывало отныне у Куросаки угнетающее ощущение стыда и горечи за то, что больше не сможет по достоинству оценить внимание Бьякуи к своей персоне. Время, как и ее душа, сделали неожиданно резкий, совершенно не предполагаемый поворот: не навстречу к желанному прежде капитану Кучики, а совсем в противоположную от него сторону. Абсолютно недопустимую и даже возмутительную сторону. Благовоспитанный, высокообразованный, честолюбивый и добросердечный аристократ с незапятнанной репутацией и глубоко устоявшимися моральными принципами. Есть ли кто-то более достойный, чем этот человек, вобравший в себя все лучшие эпитеты? «Бьякуя – идеал для любой женщины», – Куросаки всегда знала это. Но проблема-то заключалась в ином – в ней, в самой Ичиго, которая никогда не была той «любой женщиной», действуя постоянно против всех стандартов и правил, следуя лишь собственной неконтролируемой воле…
