Быть может, это своего рода слепота, отказ или неспособность взглянуть в лицо реальности. Что ж, к тому, что мы называем «реальностью», я никогда не питал особого уважения. Для меня реальность – не столько то, что мы воспринимаем, сколько то, что делаем. Ты создаешь реальность быстрее, чем она тебя. Человек – реальность, сотворенная Богом из праха земного; Бог – реальность, которую человек творит постоянно из собственных страстей и собственной решимости. «Добро», например, – это не качество, даже не какая-то сила, действующая в мире или над миром; это то, что творим мы из клочков и обрывков, из бессвязных, загадочных, разочаровывающих, даже жестоких и ранящих, разбросанных в нашем мире обломков какого-то иного мира, в котором они, быть может, имели смысл.
Мир будущего для меня не место, а событие. Не конструкция, выстроенная одним из авторов словами в форме рассказа или романа, который другие люди читают, – а конструкция, в которой нет ни авторов, ни читателей, а лишь толпа персонажей в поисках сюжета. Да, сюжета там тоже нет. Только они сами – и то, что они друг другу говорят, что друг с другом делают, что строят, чтобы поддерживать свою индивидуальную и общую жизнь, – словно огромный зонтик, пропускающий свет и отсекающий тьму. Когда умирают персонажи, роман заканчивается. И книга возвращается в прах, из которого вышла. Или, как мертвый Христос, назад в объятия теплой, нежной, горюющей, понимающей, любящей матери. И начинается новый цикл: он вновь рождается из ее чрева – таков зачин истории, новой истории, иной, быть может, лучшей. Истории, которую персонажи рассказывают друг другу. «Жизнь – повесть, полная шума и ярости…»[152] – но смысла в ней очень и очень много. Это лучшее, что у нас есть. Наше вчера; наше завтра; дитя, бывшее прежде нас; женщина, которая нас переживет, переживет все наши мысли и дела – и будет длиться вечно.
В моем романе «Три стигмата Палмера Элдрича», исследовании абсолютного зла, главный герой после встречи с Элдричем возвращается на Землю и диктует записку. Она играет роль эпиграфа к роману. В сущности, в этом одном абзаце и заключен весь роман: остальное – развернутый флэшбэк или, скорее, протокол вскрытия, просто поясняющий то, что сказано в этой книге из одного абзаца. Семьдесят пять тысяч слов, над которыми я трудился много месяцев, – просто объяснение или бэкграунд для единственной фразы в книге, имеющей значение. (Кстати, в немецком издании ее нет.) Эта фраза – мой символ веры: не в Бога, в доброго, в злого или в обоих, а в нас самих. Вот как она звучит – в ней все, что я должен сказать, все, что когда-либо хотел сказать:
Вот что я имею в виду, и подумайте об этом: мы созданы всего-навсего из праха земного. Не слишком-то высокое происхождение, не забывайте. Но даже при таком сомнительном начале мы не так уж плохо справляемся. Так что лично я верю: положение наше, конечно, не ахти, но справимся и с ним. Ясно?
Кстати, это навело меня на забавную мысль: быть может, однажды гигантский автомат возденет вверх манипуляторы и прогремит: «Из ржавчины мы вышли!» И другой автомат, в объятиях своей женщины, в предсмертном страхе и тоске, вздохнет в ответ: «И в ржавчину возвратимся». И на бесплодную землю снизойдет мир.
