Блуждающая реальность полностью

Научная фантастика работает с той частью жизненного цикла нашего вида, что ожидает впереди. Но если это действительно цикл, значит, будущий его отрезок в каком-то смысле уже сбылся. Или, по крайней мере, мы можем математически точно рассчитать его облик, сложив его из уже известных нам отрезков. Вот первый: культура Матери-Земли. Следующий – мужественные солярные божества и их суровые авторитарные общества, от Спарты и Рима до фашистской Италии, Японии, Германии и СССР. А теперь, возможно, наступает то будущее, в которое смотрит средневековая «Пьета»: в объятиях Матери-Земли, по-прежнему живой, лежит мертвое солярное божество – ее сын; он возвращается во чрево, из которого вышел. Думаю, мы входим в этот третий и последний отрезок истории, и это общество, которое фантастика пытается угадать и описать, будет совсем не похоже на две предыдущие цивилизации, известные нам в прошлом. Это не двухчастный цикл: мы пришли к концу периода мужественного солярного божества не для того, чтобы вернуться к примордиальному[153] культу Матери-Земли, как ни полны молока ее груди, – впереди простирается нечто новое. А за ним, наверное, нечто еще более новое, уникальное, ныне недоступное нашему взору. Сам я так далеко провидеть не в силах; реализация, исполнение средневековой «Пьета» как живой реальности, все вокруг нас живое, такое же одушевленное, как мы сами, – это вижу, однако дальше проникнуть не могу. Пока не могу. Что ж, буду довольствоваться этим; буду счастлив лежать у нее на руках в глубоком, но не смертном сне – «невидимым туманом», как сказал Воэн[154].

Если «Пьета», созданная тысячу лет назад каким-то средневековым ремесленником, неведомым (не следует ли сказать «парапсихическим»?) путем воплотила в себе мир будущего – что же сейчас может стать для нас аналогом этого вдохновенного и пророческого артефакта? Что есть у нас, такое же знакомое и понятное обитателям ХХ века, какой была «Пьета» для граждан средневекового христианского мира, но в далеком будущем способное воплотить в себе всю вселенную? Для начала попробуем представить себе благочестивого крестьянина из Франции XIII века, взирающего на «Пьета» в своей деревенской церквушке – и провидящего в ней век XXI, о котором сейчас гадаем мы, фантасты. А затем, как в фильме[155] Бергмана, переход – к чему? Один из нас взирает – на что?

Жизненный цикл – смерть и возрождение – переработка. «Пьета» нашего современного мира: безобразная, вездесущая, всем известная. Не мертвый Христос на руках бессмертной горюющей матери, а гора алюминиевых банок из-под Budweiser в восемьдесят футов высотой, тысячи тысяч банок; с грохотом и звоном их зачерпывает, мешает, крушит и давит гигантская машина – полностью автоматизированная фабрика Budweiser («Автофабрика» – так я это назвал в одноименном рассказе) принимает опустошенные банки в свои объятия, чтобы переработать и вернуть к новой жизни, наполнить новым, живым содержимым. Все как раньше… или нет, если химики из лабораторий Budweiser исполняют замысел Божий о вечном прогрессе, то новое пиво станет лучше прежнего.

«Теперь мы видим как бы сквозь тусклое стекло» (Первое послание к Коринфянам апостола Павла) не перепишут ли когда-нибудь так: «Теперь мы видим как бы сквозь тусклый пассивный инфракрасный сканер?» Сканер, который, как в «1984» Оруэлла, все время следит за нами? Мы смотрим телевизор – а он смотрит нас и смеется, или скучает, или иногда развлекается нами, как мы развлекаемся, глядя в его непроницаемый экран?

Но нет, на мой вкус это чересчур пессимистично и отдает паранойей. Думаю, 1-е послание к Коринфянам перепишут так: «Инфракрасный сканер тускло видит нас». Тускло, мутно – потому что не совсем нас понимает. Но ведь мы и сами не слишком-то понимаем друг друга, да и самих себя. И пожалуй, это к лучшему: значит, мы готовы к сюрпризам – и, в отличие от начальства, которое таких вещей не любит, можем обнаружить, что странные и неожиданные происшествия идут нам на пользу.