Истинное ортогональное время циклично, но в куда большем масштабе – оно подобно Великому Году древних, весьма напоминает также идею Данте о мерах времени в вечности, которую можно найти в «Божественной комедии». Некоторые мыслители Средневековья, как Эриугена[162], начали ощущать истинную вечность или безвременность, но у других появилось ощущение, что вечность включает в себя время (ведь безвременность – состояние статическое), хотя это время должно сильно отличаться от нашего восприятия времени. Ключ следует искать в повторенных несколько раз словах апостола Павла, что последние дни мира станут временем всеобщего восстановления. По-видимому, он достаточно ощутил ортогональное время, чтобы понять, что оно содержит в себе одновременно все, что было, так же как звуковые дорожки грампластинки содержат уже прозвучавшую музыку; они не исчезают после того, как по ним проскользнет игла. Запись на фонографе – в сущности, не что иное, как длинная спираль, ее легко развернуть на плоскости; хотя, чтобы зазвучала музыка, необходимо прикосновение иглы. Иногда пластинка проскакивает или заедает – такое возможно, но не несет идеологической нагрузки: это просто временны́е сдвиги, как в моем романе «Сдвиг времени по-марсиански». Однако, если такое случается, это может сослужить нам, наблюдателям или слушателям, великую службу: мы вдруг узнаем о нашей вселенной намного больше. Я верю, что такие онтологические нарушения во времени возможны, однако наш мозг тут же автоматически генерирует систему ложных воспоминаний, чтобы их скрыть. Причина этого возвращает нас к моему первому тезису: плотная завеса, или
Находясь внутри системы, генерирующей маскировку такого уровня, было бы пустым бахвальством пытаться судить о том, что же есть реальность; первый же мой тезис состоит в том, что, даже если бы мы по какой-то причине проникли в эту тайну, этот странный, подобный покрывалу сон немедленно восстановился бы задним числом, исказив и наше восприятие, и воспоминания. И мы бы спали дальше как прежде – ибо, на мой взгляд, мы подобны персонажам моего романа «Убик»: мы находимся в состоянии полужизни. Мы не мертвы и не живы, но хранимся в анабиозе и ждем, когда нас разморозят. Выражаясь на поразительно знакомом языке смены времен года, это и есть та зима, о которой я говорю: зима рода человеческого, зима полуживых-полумертвых героев «Убика». Снег и лед покрывают их; снег и лед покрывают нас слоями, и мы называем этот покров
Итак, я объяснил вам, кто такой мистер Ранситер, рассказал о нашей участи и о том, чему на самом деле посвящен «Убик». Сказал я и о том, что время именно таково, каким мыслит его в Советском Союзе доктор Козырев, и что в «Убике» время обнулено и больше не движется линейно, как мы привыкли. Когда это происходит, благодаря смерти персонажей, и персонажи, и мы начинаем видеть мир как он есть, без покрывала Майи, без сбивающего с толку тумана линейного времени. Мы видим истинное Время, о котором говорил Козырев, – чистую энергию, связывающую вместе все феномены и во всем поддерживающую жизнь, энергию, скрывающую за своей
Возможно, я сам не понимал, что описываю, когда изображал в «Убике» ортогональную временную ось, т. е. регрессию объектов вдоль совершенно иной оси, чем та, по которой они развивались в линейном времени. Этот переворот основан на Платоновской концепции идей или архетипов: ракетный корабль трансформируется в «Боинг-747», а тот – в биплан «Дженни» времен Первой мировой. Пожалуй, мне удалось драматически показать ортогональное время, однако нет такой уверенности в том, что это ортогональное время
