Что ж, давайте рассмотрим любимую тему христианских мыслителей: понятие вечности. Это понятие, говоря исторически, когда-то было великой новой идеей, принесенной в мир христианством. Мы вполне уверены, что вечность существует – что слово «вечность» означает что-то реальное, в отличие, например, от слова «ангелы». Вечность – это просто состояние, в котором ты свободен от времени, каким-то образом выходишь из него и поднимаешься над ним. Нет ни прошлого, ни настоящего, ни будущего: только чистое онтологическое бытие. «Вечность» – не слово, означающее очень долгое время; это то, в чем времени нет. Но позвольте спросить: происходят ли там, вне времени, какие-либо перемены? Если вы ответите: «Да, вечность не статична, время от времени в ней что-то случается», – я покровительственно улыбнусь и замечу, что вы вводите в вечность понятие времени. Само понятие «время» и означает – или постулирует, если хотите, – то условие, состояние, поток, да что угодно, в котором происходят перемены. Нет времени – нет и перемен. Вечность статична. Но если вечность статична, она даже хуже, чем нестерпимо скучна: она невообразимо мала, словно геометрическая точка, бесконечность которой определяется бесконечным количеством проходящих через нее прямых. Так что, рассматривая свою теорию ортогональных или латеральных изменений, я защищаю ее так: «По крайней мере, в интеллектуальном смысле это не большая чушь, чем идея вечности». А о вечности говорят все, независимо от того, собираются ли что-то с ней делать.
Позвольте предложить вам одну метафору. Допустим, у нас есть очень богатый любитель живописи. Каждый день слуги вешают у него в гостиной, над камином, новую картину – каждый день новый шедевр, день за днем, месяц за месяцем, – изо дня в день уносят «использованную» и заменяют ее другой, новой. Этот процесс я назову изменениями по линейной оси. А теперь предположим, что у слуг кончились картины. Что же им делать? Оставить висеть ту, что висит сейчас, нельзя: хозяин приказал менять картины каждый день. Нельзя оставить эту, не выйдет заменить ее другой; и тогда слуги придумывают необычную хитрость. Пока хозяин не смотрит, они искусно дописывают картину на стене. Тут добавляют к ней девочку, там дерево; одно дорисовывают, другое закрашивают: та же самая картина начинает выглядеть по-другому и становится в каком-то смысле новой – но и не новой, поскольку не была заменена. Хозяин входит после ужина в гостиную, садится перед камином и начинает рассматривать то, что, согласно его ожиданиям, должно быть новой картиной. Что же он видит? Разумеется, не то же, что видел раньше. Но и не… и здесь мы начинаем сочувствовать этому, по всей видимости, туповатому миллионеру, ибо прямо видим, как плавятся у него мозги. «Да, – говорят его нейроны, – эта картина новая – она не та же, что была вчера. Но в то же время на каком-то глубоком, интуитивном уровне я чувствую, что она та же самая… чувствую, что я ее уже видел! Однако я, кажется, помню дерево – а здесь дерева нет…» Теперь, если перцептивное и интеллектуальное замешательство этого человека мы экстраполируем на мою теоретическую гипотезу о латеральных переменах, вы лучше поймете, что я имею в виду. Как минимум, до некоторой степени вам станет ясно: того, о чем я говорю, может и не быть – я ведь это выдумал, – но теоретически оно вполне способно существовать. Здесь нет интеллектуального самопротиворечия.
Как писателя-фантаста, меня тянет к таким идеям: в нашей области, разумеется, все знакомы с идеей «альтернативной вселенной». Некоторые из вас, уверен, читали мой роман «Человек в Высоком замке». Там описан альтернативный мир, в котором Германия, Япония и Италия выиграли Вторую мировую войну. Есть момент, когда главный герой, господин Тагоми, каким-то образом переносится в
