Вот что я хочу подчеркнуть: я прекрасно понимаю, все эти заявления – что, мол, ко мне вернулась подавленная память об альтернативном настоящем, что я видел того, кто превратил то настоящее в это, – эти заявления невозможно доказать, и нет способа заставить их прозвучать хоть сколько-нибудь рационально в обычном смысле этого слова. Больше трех лет понадобилось мне, чтобы решиться рассказать кому-нибудь, кроме ближайших друзей, о том опыте, что начался для меня в день весеннего равноденствия 1974 года. И одной из причин, побудивших меня наконец заговорить, рассказать обо всем этом публично, стала недавняя встреча, очень напоминающая знакомство Готорна Абендсена в моем романе «Человек в Высоком замке» с женщиной по имени Джулиана Фринк. Джулиана прочла книгу Абендсена о мире, в котором Германия, Италия и Япония проиграли Вторую мировую, и почувствовала, что должна рассказать ему, что об этом знает. Последняя сцена «Человека в Высоком замке», видимо, стала источником для схожей сцены в более позднем рассказе «Вера отцов наших»: там тоже появляется девушка по имени Таня Ли и знакомит главного героя с реальным положением дел – а именно, с тем, что большая часть его мира иллюзорна и внушена ему намеренно. Уже несколько лет у меня было чувство, и оно все росло, что однажды со мной свяжется совершенно незнакомая женщина, скажет, что хочет поделиться со мной какой-то информацией, потом появится у моих дверей, как Джулиана у дверей Абендсена, и самым серьезнейшим образом изложит в точности то, что Джулиана изложила Абендсену: что моя книга, как и его – в самом реальном, буквальном, физическом смысле – не выдумка, а сущая правда. И именно это со мной недавно произошло. Я говорю о женщине, которая систематически читала все мои романы, прочла все тридцать, а также множество рассказов. И она появилась – абсолютная незнакомка, и принесла мне это известие. Поначалу ей любопытно было выяснить, знаю ли я сам, а если не знаю, то, может, хотя бы подозреваю. Взаимное прощупывание с осторожными вопросами и ответами длилось три недели. Она не вывалила на меня свое известие сразу – подходила к нему постепенно, шаг за шагом, внимательно отслеживая мою реакцию. Дело было нешуточное, раз заставило ее проехать четыреста миль, чтобы повидаться с автором любимых книг – художественных книг, чистого вымысла, – и сказать ему: наш мир не единственный, мы живем во множестве наложенных друг на друга миров, и она уверена, что он, автор, каким-то образом связан по крайней мере с одним из этих миров, уже некоторое время не существующим, миром, который выброшен и заменен другим – но знает ли об этом он сам? Это был напряженный, но радостный момент, когда она ощутила, что может говорить начистоту; она не решалась, пока не убедилась, что я с этим справлюсь. Но я и сам постулировал тремя годами раньше: если мои возвращенные воспоминания истинны, то лишь вопрос времени, когда со мной свяжется и начнет осторожно прощупывать кто-нибудь, скорее всего, читавший мои книги и тоже каким-то образом выяснивший истинное положение вещей – я имею в виду ту важную информацию, что в этих книгах содержится. Из моих рассказов и романов эта женщина поняла, в каком из множества миров я жил прежде, однако не знала, пока я ей не рассказал, что в феврале 1975-го заглянул в третью альтернативную вселенную – будем называть ее Дорожкой В; там был сад или парк, исполненный мира и красоты, мир неизмеримо лучше нашего и едва вступающий в бытие. Так что я мог рассказать ей не о двух, а трех мирах: о Черной Железной Тюрьме, которой мир был; о нашем «срединном» мире, в котором войны и угнетение все еще существуют, но в куда меньших масштабах; и, наконец, о третьем альтернативном мире, который когда-нибудь, когда Программист внесет нужные изменения в переменные нашего прошлого, материализуется поверх нашего… и, пробудившись в нем, мы будем думать, что жили здесь всегда, а память о нынешнем промежуточном мире милосердно сотрется из нашей памяти, как уже стерлась память о Черной Железной Тюрьме.
