Вы помните, я сказал, что в конце книги генерал Бакмэн проскользнул в лучший мир и сам пережил преображение, соответствующее свойствам этого лучшего мира – более справедливого, любящего, теплого мира, в котором тирания полицейского аппарата уже начала рассеиваться, словно сон при пробуждении спящего. В марте 1974 года, когда я восстанавливал свою утраченную память (процесс, который греки называли анамнесис — это слово означало не столько припоминание, сколько потерю способности забывать[184]), вместе с воспоминаниями ко мне, как и к генералу Бакмэну, пришло личное преображение. Как и у него, оно происходило на тонком уровне, но перевернуло меня всего. Это был я и в то же время не я. Проявлялось это в основном в каких-то мелочах: я не помнил того, что должен был помнить, но вдруг вспоминал что-то такое (ах, такое!), чего помнить никак не мог. Очевидно, это помнила моя личность, жившая в другом мире – я называю его Дорожка А. Быть может, вам будет любопытно узнать, какое из возвращенных воспоминаний больше всего меня поразило. В предыдущей альтернативной вселенной, на Дорожке А, христианство было вне закона, как и две тысячи лет назад, при его зарождении. Оно считалось подрывной, революционной религией – и, добавлю, в такой оценке полицейские чины были абсолютно правы. После возвращения воспоминаний с Дорожки А мне понадобилось почти две недели, чтобы избавиться от всепоглощающего ощущения: любые упоминания о христианстве необходимо тщательно шифровать, любые священнодействия держать в строгом секрете. Однако исторически это соответствует принципам поведения фашистских государств, особенно коричневого окраса. Они смотрят на христианство именно так. И если бы победа в войне досталась им, именно такую политику ввели бы они на подконтрольной им территории Соединенных Штатов. Например, Свидетелей Иеговы при нацистах отправляли в газовые камеры наравне с евреями и цыганами; в списках на уничтожение они стояли первыми. Есть и другое тоталитарное государство, в которых они по той же причине запрещены и терпят преследования: здесь, конечно, я говорю об СССР. Три величайшие тиранические империи в истории, уничтожавшие собственное христианское население – Рим, Третий рейх и СССР, – с точки зрения внешнего наблюдателя представляют собой три проявления единой матрицы. Ваши личные взгляды на религию здесь не важны – важен исторический факт, так что прошу вас серьезно подумать о том, что означал мой неодолимый страх при мысли о христианских ритуалах и исповедании веры, последовавший за внезапным возвращением воспоминаний с Дорожки А. Определенно, это ключ к тому, что представляет собой Дорожка А. Это говорит о том, насколько там все иначе. Раз уж мы зашли так далеко, послушайте и об еще одном воспоминании, явившемся мне после приема пентотала натрия: это была тюрьма. Страшная тюрьма. Мы подняли восстание – и победили, совсем как здесь победили Никсона, но там борьба была куда серьезнее и кровавее, настоящая война со множеством жертв. Простите уж, добавлю еще один факт, быть может, маловажный, но для меня небезынтересный. Заблокированные воспоминания о Дорожке А начали возвращаться ко мне в феврале 1974 года; и тогда же, в феврале 1974 года, после двухлетней задержки, наконец вышел в свет мой роман «Пролейтесь, слезы». Как будто выход романа, которого я так долго ждал, в каком-то смысле стал сигналом или спусковым крючком: мол, дело сделано, теперь можно все вспомнить. А до того не стоило. Почему надо было дожидаться, когда выйдет роман, я не знаю; есть только впечатление, что, пока книга оставалась неопубликованной, воспоминания не выходили на поверхность, чтобы автор продолжал искренне считать свою книгу вымыслом. Быть может, узнай я раньше, испугался бы и не стал печатать роман. А может быть, не сумел бы держать рот на замке и как-то вмешался бы в работу своих книг – если они должны были совершить какую-то работу. Я на это претендую: вполне возможно, никакой особенной задачи у них и не было. Но если была – здесь я подчеркиваю слово «если», – почти наверняка состояла она в том, чтобы всколыхнуть и пробудить подкорковые воспоминания читателей: не к сознательной жизни – они не должны были все осознать, как я, – но на глубоком, скрытом, почти подсознательном уровне они должны были вспомнить, на что похожа тирания и как жизненно необходимо – здесь или там, в любом мире, на любой «дорожке» – против нее восстать. В марте 1974 года начались активные действия по смещению Никсона. В августе, пять месяцев спустя, эта цель была достигнута, хотя переменные, репрограмированные ради этого, вполне возможно, призваны изменить не только наше настоящее, но и будущее. Как я говорил в начале, идеи словно обладают собственной жизнью, овладевают людьми и их используют. Вот идея, овладевшая мною двадцать семь лет назад и с тех пор не отпускавшая ни на день: никакое общество, в котором одни люди лезут в дела других, нельзя назвать хорошим, а общество, в котором правительство, как сказано в «Пролейтесь, слезы», «знает о вас больше, чем вы сами», – это тирания, которую можно только низвергнуть. Пусть это будет теократия, фашистское корпоративное государство, реакционный монополитический капитализм или централистический социализм – эта сторона дела не имеет значения. И я не просто говорю: «Такое может случиться здесь, в Соединенных Штатах», – я говорю: «Это здесь уже случилось. Я помню. Я был одним из тайных христиан, которые боролись с этим режимом, – и, быть может, есть и моя заслуга в том, что его удалось свергнуть». И я горжусь собой – тем собой, с Дорожки А. Но, к несчастью, одна мысль окрашивает эту гордость в траурные тона. Кажется, в том, предыдущем мире я не дожил до апреля 1974-го. Попался в полицейскую ловушку и погиб. Однако в этом мире, который я называю Дорожкой Б, мне повезло больше. Но здесь мы и боролись с несравненно более слабым, тупым и неповоротливым врагом. Или, может быть, нам вовремя пришли на помощь: ретроградное репрограммирование одной или нескольких исторических переменных должно было очень нас выручить. Иногда я думаю (хотя это, разумеется, чистая спекуляция, счастливая фантазия моей души), что благодаря тому, чего мы достигли там – или хотя бы попытались и пали в борьбе, – нам, участникам этой борьбы, было позволено перейти границу, за которой остался иной, худший мир, и прожить новую жизнь здесь. Что за чудо – и сколько в нем доброты!
