Итак, сейчас пятидесятые, и я на Сан-Пабло-авеню в Беркли, Калифорния, в магазине «Счастливый пес» покупаю фунт фарша из конины. Причина того, что я фрилансер и живу в бедности (сейчас признаюсь в этом впервые) в том, что меня приводят в ужас любые Представители Власти: начальники, копы, учителя. Я решил уйти на вольные хлеба, чтобы стать самому себе хозяином. Недурная мысль. Ушел из музыкального магазина, где работал в отделе грампластинок, и теперь ночь за ночью пишу рассказы, фантастические и реалистические… и фантастические продаю. Должен признать, мне не нравятся ни вкус, ни плотность фарша из конины: мясо слишком сладкое… зато как же я рад, что больше не обязан каждый день ровно в девять утра стоять за прилавком, в пиджаке и галстуке, говорить: «Доброе утро, мэм, чем могу помочь?» – и так далее. Так же я радовался, когда меня вышвырнули из Калифорнийского университета в Беркли за то, что я отказался ехать на армейские сборы – Господи помилуй, только Представителей Власти в форме мне и не хватало! Так вот, протягиваю продавцу за прилавком «Счастливого пса» тридцать пять центов, и в этот миг на меня обрушивается мое личное проклятие. Откуда ни возьмись, передо мной снова Представитель Власти! От судьбы не уйдешь – я совсем об этом забыл.
– Вы ведь не для собаки покупаете конину, – говорит продавец, – а для себя.
В нем девять футов росту, а весит он фунтов триста. Нависает надо мной и сверлит глазами. И мне как будто снова пять лет, я опять в детском саду и пролил на пол клей.
– Да, сэр, – признаю я.
И хочу ему сказать: «Послушайте, да, я ночь за ночью пишу фантастические рассказы, и денег нет совсем, но ведь это не навсегда – жизнь наладится; и у меня есть любимая жена, и кот по имени Магнификат, и старый домик, который мы купили в рассрочку и платим по двадцать пять долларов в месяц, потому что больше никак не получается…» Однако этого человека интересует лишь одна сторона моей бедственной, но небезнадежной жизни. Я знаю, что он сейчас скажет. И всегда знал. Конина, которую продают в «Счастливом псе», предназначена для животных. А мы с Клео едим ее сами, и теперь меня за этим застукали: грядет Страшный Суд, я снова Нарушил Правила.
И почти жду, что продавец скажет:
– Ах ты, непослушный мальчишка! Ты плохо себя ведешь!
В этом моя проблема – и тогда, и сейчас: не слушаюсь и плохо себя веду. Верно, я боюсь любых властей; и в то же время мне так ненавистны и власти, и собственный страх, что я бунтую. Фантастика – тоже своего рода бунт. Я взбунтовался против армейских сборов – и меня исключили из университета, велели больше не приходить. С работы в музыкальном магазине однажды просто ушел и не вернулся. Позже протестовал против войны во Вьетнаме, и ЦРУ завело на меня огромное досье, воровало и просматривало мои письма: обо всем этом писали в
Но научная фантастика и есть мятежное искусство. Она требует от авторов и читателей не слушаться и плохо себя вести – не бояться задавать вопросы: «Почему?», «Как?», «Зачем?». Эти вопросы сублимируются вплоть до тем, которые обсуждаю я в своих книгах: «Реальна ли вселенная?», «Все ли мы действительно люди или некоторые из нас машины, механически реагирующие на внешние стимулы?». Во мне много гнева. На прошлой неделе врач сказал, что давление у меня снова ползет вверх и не исключены осложнения на сердце. Да, я много злюсь. Например, на смерть. Или на страдания людей и животных. Когда умирает кто-то из моих котов, я проклинаю Бога – вполне всерьез, задыхаясь от ярости. Хотел бы я зажать его в угол и поговорить по душам: сказать, что, по-моему, этот мир никуда не годится, что человек вовсе не согрешил и пал – его сюда попросту вытолкали; и, как будто этого мало, еще и заставили признать себя безнадежным грешником.
Я знаю самых разных людей (я ведь долго прожил, мне уже под пятьдесят, и на это я тоже злюсь), и в основном хороших. Глядя на них, я создаю своих героев. Но то и дело кто-то из них умирает – и тут я начинаю злиться по-настоящему, в полную силу. Мне хочется кричать Богу: «Сначала ты забрал у меня кота, потом девушку. Что же ты творишь? Да послушай же меня! Так нельзя!»
