Вообще спокойным человеком меня не назовешь. Я вырос в Беркли и там впитал то обостренное общественное сознание, что в шестидесятых захватило всю страну, положило конец Вьетнамской войне, избавило нас от Никсона и принесло еще множество благих перемен: одно движение за гражданские права чего стоит! В Беркли все приходят в ярость по щелчку пальцев. Я злился на агентов ФБР, навещавших меня неделя за неделей (Джордж Смит и Джордж Скраггс из Красного подразделения, так представилась эта парочка), и злился на своих друзей – членов Компартии. Сам я на заседании КП США побывал только один раз: вскочил на ноги, начал страстно (т. е. яростно) спорить с тем, что там говорили, и меня попросили выйти.
Тогда было начало пятидесятых, а сейчас конец семидесятых, но я все еще злюсь. Сейчас, например, я в ярости из-за Дорис, моей дорогой подруги, девушки двадцати четырех лет. У нее рак. Человек, которого я люблю, может умереть в любой момент; и ярость на Бога и на мир бушует во мне, поднимает кровяное давление и ускоряет пульс. Так я и пишу. Стараюсь писать о людях, которых люблю, в вымышленном мире, порожденном моим сознанием, а не в том, что у нас есть, потому что тот мир, что у нас есть, не отвечает моим стандартам. Не следует ли пересмотреть свои стандарты? Покориться реальности? Но я всегда был непослушным мальчишкой. В этом суть фантастики. Хотите покориться реальности – читайте Филипа Рота, читайте список мейнстримных бестселлеров за авторством нью-йоркского литературного истеблишмента. Но вы читаете фантастику, а я пишу для вас. Пишу, чтобы показать вам и то, что люблю (своих друзей), и то, что пламенно ненавижу (что с ними случается).
Я вижу неописуемые страдания Дорис: в борьбе с раком она проходит через мучения, в которые невозможно поверить. Однажды я выскочил из ее квартиры и побежал к другу – буквально бежал бегом. Врач сказал мне, что Дорис долго не проживет, и посоветовал с ней попрощаться и честно объяснить почему – потому что она умирает. Я попытался так и сделать, но не смог, запаниковал и бросился бежать. Пришел к другу, мы сидели в гостиной и слушали странную музыку (я люблю странную музыку – и в классике, и в роке, – она успокаивает). Он тоже писатель, молодой писатель-фантаст по имени К. У. Джетер[65], – и неплохой. Просто сидели, и вдруг я сказал громко, словно размышляя вслух: «Самое ужасное, что я теперь и пошутить про рак не смогу!» А потом понял, что сказал, и он понял – и мы покатились со смеху.
Так я перехожу от злости к смеху. Наше положение, положение человека, в конечном итоге не ужасно, не исполнено высшего смысла – попросту смешно. А как еще это назвать? Быть может, мудрейшие из нас – клоуны вроде Харпо Маркса, те, что не разговаривают. Если бы мне позволили исполнить любое свое желание, я бы пожелал, чтобы Бог прислушался к тому, чего не говорит Харпо Маркс, и понял, почему он не разговаривает. Если помните, Харпо умел говорить. Просто не хотел. Быть может, потому, что нечего сказать: все уже сказано. А может, случись ему заговорить, его слова указали бы на нечто страшное – то, чего нам лучше не замечать и не сознавать. Не знаю. А вы знаете ответ?
Писательство – дело одинокое. Запираешься в кабинете, работаешь, работаешь, и нет этому конца. Например, я двадцать семь лет работаю с одним и тем же литературным агентом, но ни разу с ним не встречался: он в Нью-Йорке, я в Калифорнии. (Один раз видел его по телевизору, в
