Блуждающая реальность полностью

Каково быть знаменитым, я узнал во Франции. Любопытный опыт. Я у них любимый писатель-фантаст, самый лучший в целом огромном мире (за что купил, за то и продаю). Я уже упомянул, что был почетным гостем на Фестивале в Меце и произнес там речь, которая, как обычно, не имела никакого смысла. Даже французы не смогли ее понять, несмотря на синхронный перевод. Когда я сочиняю речи, в мозгах у меня что-то идет вразнос; возможно, я воображаю себя реинкарнацией Зороастра, вещающего глаголы Божьи. Так что выступлений я стараюсь избегать. Позвоните мне и предложите кучу денег за выступление – я увильну под любым предлогом, откровенно и нелепо навру, только бы отвертеться. Но как же фантастично (в смысле, нереально) было оказаться во Франции и увидеть все свои книги в прекрасных дорогих переплетах – а не этот ужас в бумажных обложках, тот, что Спинрад называет «сиротские слезы»! Хозяева книжных магазинов приезжали пожать мне руку. Городской совет Меца устроил нам, писателям, банкет и прием. Я уже упомянул, что там был Харлан, а кроме него, и Роджер Желязны, и Джон Браннер, и Гарри Гаррисон, и Роберт Шекли. С Шекли я до того не встречался; оказался милейший человек. Браннер, как и я, раздался вширь. Все мы бесконечно вместе обедали и ужинали, и Браннер старался показать всем вокруг, что говорит по-французски. Повсюду бродили редакторы, издатели и журналисты. Интервью у меня брали с восьми утра до половины четвертого следующего утра, а я, как всегда, говорил то, о чем еще не раз придется пожалеть. Это была лучшая неделя в моей жизни. Очевидно, там, в Меце, я впервые был по-настоящему счастлив – не из-за славы, а потому, что вокруг было столько веселого оживления. Французы бурно обсуждают даже меню; заказывая ужин, спорят так, как в Беркли о политике не спорили. Чтобы решить, по какой улице идти, требуется десять французов: они вопят, бурно жестикулируют, а потом разбегаются в разные стороны. Как и мы со Спинрадом, французы в любой ситуации видят самые невероятные возможности – должно быть, поэтому я у них так популярен. Возьмите множество возможностей – мы с французами непременно выберем самую безумную. Странно было смотреть на людей, для которых истерика – общепринятый культурный феномен, которые не могут ни принять решение, ни выполнить какое-нибудь действие, не сопроводив это драмой. Я такой же: меня парализует собственное воображение. Спущенная шина для меня – это

а) конец света;

б) верный знак, что где-то здесь прячутся монстры (почему, я уже забыл).

Вот за что я люблю фантастику. И читать, и писать. Писатель-фантаст видит не просто возможности, а самые безумные возможности. Это не просто: «Что, если…» Это: «Бог ты мой! А что, если…» – с выпученными глазами и дрожью в голосе. Мы всегда готовы встретить марсиан. Спокойным здесь остается только мистер Спок. Вот почему Спок сделался для нас культовым божеством: он успокаивает нашу привычную истерию.

Спок всегда прав, даже когда ошибается. По тону голоса, по сверхъестественной рассудительности мы понимаем, что это не человек, подобный нам, – это бог. Так говорят боги; каждый из нас инстинктивно это чувствует. Вот почему Леонарда Нимоя приглашают на телевидение вести псевдонаучные передачи. Слышишь голос Нимоя – веришь всему. Пусть телевизионщики хоть ищут потерянную пуговицу на кладбище слонов – Нимой успокоит все наши сомнения и опасения. Хотел бы я такого психотерапевта: вбегал бы к нему, полный своих обычных истерических страхов, а он бы развеивал их парой слов.

Мне сразу становится легче, давление падает, и я возвращаюсь к роману, который должен был сдать еще три года назад.