Читая рассказы, включенные в этот сборник, не забывайте вот о чем: большинство из них написаны в годы, когда научная фантастика в глазах всей Америки ценилась чрезвычайно низко – можно сказать, практически не существовала. Ничего смешного: писателей-фантастов презирали, и это очень портило нам жизнь. Даже в Беркли – или в Беркли особенно – тебя спрашивали: «Ну а что-то серьезное вы пишете?» У нас не было денег; фантастику почти никто не издавал (а регулярно издавало только одно издательство, Ace Books; над нами жестоко смеялись, нас гнали и презирали. Стать писателем-фантастом – значило поставить на себе крест: писатели других жанров, не говоря уж о людях всех прочих профессий, даже представить себе не могли, чтобы кто-то в здравом уме занялся таким делом. Единственный писатель-нефантаст, обошедшийся со мной вежливо, был Херберт Голд, с которым я познакомился на литературном вечере в Сан-Франциско. Он дал мне автограф на регистрационной карточке и подписал: «Коллеге Филипу К. Дику». Карточку я хранил, пока чернила не выцвели до полной неразличимости, и до сих пор я благодарен ему за милосердие. (Да, вежливо обойтись с писателем-фантастом – это был акт милосердия.) Чтобы получить авторский экземпляр моего первого романа «Солнечная лотерея», пришлось специально заказывать его в City Lights Bookstore[69] в Сан-Франциско, специализировавшейся на всяком странном. Так что, когда в 1977 году в Меце мне жал руку мэр на официальном приеме, я вспоминал опыт пятидесятых годов, когда мы с Клео жили на девяносто долларов в месяц, питались в буквальном смысле собачьей едой, не могли даже выплатить штраф за просроченную библиотечную книгу, и журналы я читал в библиотеке, потому что не мог их купить. Думаю, вам стоит это знать – особенно если вам, скажем, чуть за двадцать, денег нет и временами накатывает отчаяние, – неважно, фантаст вы или нет. Да, вам есть чего бояться, и часто этот страх оправдан. В Америке есть голодающие – даже сейчас. Мои финансовые испытания в пятидесятых не закончились; не далее как несколько лет назад, в середине семидесятых, мне нечем было платить за квартиру, я не мог себе позволить ни машину, ни телефон, не мог отвести сына к врачу. В тот месяц, когда Кристофер и его мать от меня ушли, я заработал девять долларов – и было это всего три года назад. Выжил я только благодаря доброте своего агента Скотта Мередита: он мне одалживал, когда приходилось совсем туго. В 1971 году я буквально ходил по друзьям и просил чего-нибудь поесть. Но, послушайте, я не жалости прошу: я пытаюсь сказать, что ваш кризис, ваше испытание, если вы сейчас через него проходите, не будут длиться вечно. Знайте: мужество, сообразительность и просто жажда жизни помогут вам выжить. Я видел, как полуграмотные уличные девчонки выживают среди таких ужасов, что и не описать. Видел лица людей, у которых мозги выжжены наркотой и соображения осталось ровно настолько, чтобы понимать, что с ними стряслось; видел их неуклюжие попытки выдержать то, что выдержать нельзя. Помните строчку из стихотворения Гейне «Атлант»: «То, что я выношу, невыносимо». И следующую: «Готово разорваться сердце!» Но все же это не единственная константа жизни – и не единственная тема для прозы, моей или чьей-либо еще, исключая, может быть, французских экзистенциалистов. Кабир[70], суфийский поэт XV века, писал: «Лживо то, что ты не прожил!» Так проживите – пройдите это испытание до конца. Только тогда, не в середине, вы сможете его понять.
Если у меня когда-нибудь найдется время на анализ того гнева, что кипит внутри и находит себе столько разнообразных сублимаций, быть может, я обнаружу, что негодую, когда вижу бессмыслицу. Беспорядок, сила энтропии – то, что нельзя понять; а что непонятно, в том не может быть, по крайней мере для меня, никакой искупительной ценности. Все мои писания вкупе – не что иное, как попытка взять жизнь, все, что я в ней видел и что делал сам, и переработать во что-то осмысленное. Не уверен, что у меня получается. Прежде всего, я не могу подделывать то, что вижу. А вижу я хаос и скорбь – значит, об этом и должен писать. Но порой я видел мужество и юмор – и их тоже вставлял в книги. К чему все это должно привести? Что за грандиозное мировоззрение вложит смысл в этот мир?
