В сущности, это психологическая проблема. И разрешить ее, пожалуй, менее важно, чем принято думать. Дело в том, что в последнее десятилетие мы наблюдаем тренд, которого не могли предвидеть многоумные психологи. Тренд, снимающий проблему как таковую: наша окружающая среда – я имею в виду созданный человеком мир машин, механизмов, компьютеров, электронных систем, взаимосвязанных гомеостатических компонентов – все более и более начинает обладать тем, что, по мнению многоумных психологов, следует называть одушевленностью. То, что нас окружает, становится живым в самом прямом смысле – или, по крайней мере, квази-живым, фундаментально и разительно схожим с нами. Кибернетика, ценнейшая научная дисциплина, совсем недавно созданная покойным Норбертом Винером, аккуратно и дотошно сравнив поведение машин и людей, пришла к выводу, что изучение машин может дать нам ценные прозрения о природе собственного поведения. Выясняя, что не так с машиной – например, каким образом одновременное действие двух тропизмов[138] привело одну из синтетических черепашек Грея Уолтера[139] к замешательству и довольно сложному поведению, – человек узнает, например, нечто новое и плодотворное о том поведении людей, которое раньше именовали «невротическим». Но предположим, что эту аналогию можно и перевернуть. Допустим – такое Винер вряд ли предвидел, – что исследование самих себя, нашей собственной природы поможет нам постичь сложную внутреннюю жизнь механических и электронных устройств. Иными словами – тут я делаю особый акцент – мы вполне можем что-то узнать о нашем внешнем искусственном окружении, о том, как оно себя ведет, почему, каким образом и по каким причинам «ломается», проведя аналогию с тем, что знаем о себе.
Машины становятся, так сказать, более человечными – по крайней мере, в том смысле, в каком, как показал Винер, возможно сравнение между человеческим и механическим поведением. Но не себя ли мы знаем и постигаем в первую очередь? Вместо того чтобы исследовать себя, изучая творения рук своих, попробуем лучше попытаться понять их, взглянув на себя.
Наверное, сейчас мы в самом деле видим, как жизнедеятельность человека постепенно сливается с жизнедеятельностью созданной им окружающей среды. Еще сто лет назад такая мысль показалась бы не просто антропоморфической – абсурдной. Что мог узнать о собственном поведении человек из 1750 года, наблюдая за первой паровой машиной? Из того, как она пыхтит и дымит, он должен был понять, например, почему снова и снова влюбляется в девушек одного типа? Да это было бы не первобытное мышление, а патология! Но сейчас мир, в который мы погружены – мир, созданный нашими руками, – становится настолько сложным, настолько таинственным, что Станислав Лем, видный польский писатель-фантаст, размышляет: быть может, наступит время, когда человека смогут посадить за попытку изнасилования швейной машинки. Будем надеяться, это окажется хотя бы машинка женского пола. И не моложе семнадцати лет – лучше всего старенький почтенный «Зингер»… хотя нет, у «Зингера» наверняка уже менопауза.
В некоторых своих рассказах и романах я писал об андроидах, роботах, симулякрах – неважно, как их называть; речь шла об искусственных существах, выдающих себя за людей. Как правило, с недобрыми целями. Видимо, я принимал как аксиому, что будь у такого существа – у робота, например – добрая или хотя бы достойная цель, ему не было бы нужды маскироваться. Теперь мне кажется, что это глупость. Искусственные существа не подражают людям; просто в каком-то глубоком смысле они уже
