Блуждающая реальность полностью

И здесь я хотел бы задать такой вопрос: что в нашем поведении мы можем назвать специфичным для человека? Присущим только нам, как живым существам? А что мы можем – по крайней мере, сейчас – рассматривать как исключительно механическое или, если чуть расширить, свойственное механизмам и низшим организмам рефлекторное поведение? В категорию такого псевдочеловеческого поведения я бы включил и то, что демонстрируют живые когда-то люди – существа, которые (это мы обсудим дальше) сделались инструментами, средствами, а не целью, превратились в аналоги машин в плохом смысле: биологическая жизнь продолжается, обмен веществ идет, но души – за неимением лучшего слова – здесь больше нет, или, по крайней мере, она спит крепким сном. Такое явление существует в нашем мире – и всегда существовало, но теперь продуцирование такого неестественного для человека поведения стало делом правительства и правительственных агентств. Сведение человека к механизму, к средству, предназначенному для какой-то цели, пусть даже «благой» в абстрактном смысле, представляется мне величайшим мыслимым злом. Что может быть страшнее, чем взять живого человека, который смеется, плачет, ошибается, делает глупости, – и затолкать в машину, которая, что бы он ни думал и ни воображал, влечет его к цели, совершенно чуждой его собственному, пусть и ничтожному, предназначению? Можно сказать, история превращает его в свой инструмент. История – и люди, обученные и натренированные техникам манипуляции, экипированные специальными приборами, идеологически заряженные так, что использование этих приборов кажется им необходимым или, по крайней мере, желательным методом достижения той или иной великой цели.

Здесь мне вспоминается замечание Тома Пейна о какой-то европейской партии его времени: «Они восхищаются перьями и забывают об умирающей птице». Эта-то «умирающая птица» меня и заботит. Умирающая – и снова оживающая в сердцах тех, кто только вступает во взрослый мир, – птица нашей подлинной человечности.

Вот о чем я хочу сегодня сказать. Хочу открыть свою надежду, свою веру в сегодняшнюю молодежь. В их мир, в их ценности. И вместе с тем в их нетерпимость к ложным ценностям, ложным идолам, ложным жупелам предыдущего поколения. В то, что их, этих прекрасных ребят, не подчинит себе и даже не коснется та «гравитация» – если использовать мою предыдущую метафору, – что заставляет нас, людей постарше, падать сквозь жизнь со скоростью в тридцать два фута в секунду, не зная об этом, не желая этого… и воображая, что мы сами этого хотим.

По-моему, эти ребята – по крайней мере, некоторые, быть может, многие – падают с иной скоростью или даже не падают совсем. Уитменовское «маршируют под звуки иных барабанов»[141] можно перефразировать так: они падают не в ответ на «истины», в которых не усомнились, не проверили, а просто приняли как должное, – а в ответ на новое, внутреннее, подлинное человеческое желание.