Катя в ужасе съежилась, зажмурив глаза, закрылась руками, но не посмела противиться, молча терпя безжалостные затрещины, которые без перерыва сыпались на нее. Отец и брат, в первую секунду ошарашенно застывшие, бросились к ним, но не так-то легко было остановить разъяренную княгиню.
— Софи, прекрати! — князю наконец удалось оторвать жену от дочери. Схватив за плечи возмутительницу спокойствия, которая продолжала отчаянно вырываться, он оттащил ее на безопасное расстояние и толкнул в кресло, принуждая сесть.
Софья Петровна, тяжело дыша, плюхнулась на сиденье, и муж предусмотрительно навис над ней, продолжая удерживать за плечи.
Дрожащая Катя, лицо которой горело огнем, беспомощно подняла полные слез глаза на Александра, и тот сгреб ее в объятия, крепко прижав к себе. Неразборчиво пробормотал что-то успокаивающее, гладя растрепанные волосы сестры, из которых посыпались шпильки, звонко ударяясь о паркет.
Катя стояла, задыхаясь от невыплаканных слез, судорожно вцепившись в Александра, и чувствуя лишь тупой животный страх в оцепеневшем теле. Голова была пуста.
На несколько долгих минут в кабинете повисло напряженное молчание. Отступив от затихшей супруги, Юрий Александрович окинул детей сокрушенным взглядом и усталым жестом скрестил руки на груди. Тишину нарушил его голос, звучавший на редкость твердо и непреклонно:
— А теперь послушайте меня, Софи. Я больше никогда не допущу ничего подобного. В прошлом я почти не принимал участия в судьбе своей дочери, позволив себе пойти на поводу у вас, но теперь все будет иначе. Я принял решение. Наша дочь останется здесь, с нами, навсегда. И я не собираюсь спорить по этому поводу.
— Здесь? — прохрипела мать, и ее лицо собралось в жалобную гримасу, словно она собралась плакать. — И вам безразлично, что…
— Мне безразлично все, кроме счастья моих детей, — оборвал ее Юрий Александрович. — Катя останется здесь. И вы больше никогда не поднимете на нее руку. Саша, — после паузы окликнул он сына, — уведи сестру и… позаботься о ней.
— Хорошо, отец, — отозвался Александр, не глядя на родителей.
Прежде чем уйти, он критически осмотрел растрепанную Катю и принялся вынимать оставшиеся шпильки из ее развалившейся прически, кидая их в ближайшее кресло. Тщательно пригладив волосы сестры, неумело заплел некое подобие косы и, удовлетворившись результатом, кивнул:
— Идем, Катюшка.
Взяв сестру за руку, он молча вывел ее из кабинета. Катя шла, как сомнамбула, едва переставляя ноги.
Когда взойдя на антресоли, они вошли в ее комнату, девушка без сил опустилась на кровать. Александр сел рядом и обняв сестру, привлек ее голову к себе на плечо. Они долго сидели так, не произнося ни слова. За окном шумел дождь, и на душе у обоих было так же промозгло и скверно.
— Саша, — наконец тихо выговорила Катя, — в чем я провинилась перед maman?
Александр тяжело вздохнул.
— Ни в чем.
— Тогда почему…
Александр поднялся.
— Ты прости, Катюшка, я не могу тебе этого рассказать. Мы… все очень виноваты перед тобой, — не без труда выговорил он. — Но я обещаю тебе, что сделаю все, что от меня зависит, чтобы ты была счастлива.
Катя медленно подняла голову и взглянула на него. В чем мог быть виноват Саша? Только в том, что он беспечный мальчишка, у которого ветер в голове? Она тихо отозвалась:
— А что от тебя зависит, Саша?
Александр угрюмо взглянул на нее.
— Об этом мы еще успеем поговорить. Всему свое время. Ты, главное, помни, что все, что было в твоей жизни до этой минуты — осталось в далеком прошлом и никогда не вернется. А теперь у тебя начнется совсем другая жизнь…
— А перстень? — Катя вздрогнула, когда перед ее глазами вновь встало искаженное яростью лицо матери. — Зачем он был нужен ей?
Брат покачал головой:
— Я не знаю, Катюшка. Клянусь тебе, не знаю…
Прошло несколько дней. Как ни странно, маменькина злоба иссякла. Княгиня больше не задевала дочь, но что было тому причиной, — запрет отца или же ее собственное смирение перед тем, чего нельзя было изменить, — оставалось тайной. Она ходила по дому потерянная, жалкая, с заплаканными глазами и даже приказания слугам отдавала тоном умирающей на кресте мученицы. Точь-в-точь человек, который был уже на волоске от цели, но в последний момент вдруг вместо желаемого получил от судьбы издевательский кукиш, подумалось Кате, осторожно наблюдающей за матерью.
Наружно они вели себя так, словно ничего не произошло; иногда даже обменивались парой-тройкой ничего не значащих слов, но отвечая ей, девушка ясно видела: maman ее не слышит. Софья Петровна была совершенно погружена в себя и, казалось, никто из окружающих не вызывает у нее интереса.
Но свойственное Кате живейшее любопытство на сей раз дало осечку: ни малейшего желания проникнуть в этот секрет и искать подоплеку всех происшедших событий, она не испытывала. Хотелось сохранить к матери хоть немного тепла, а способ для этого был только один — не думать.
