— Среди наших знакомых твое имя уже давно под запретом. Вспомни, ты ведь и вправду была очень больна, и мать считала, что все разговоры о твоем нездоровье или, напротив, выздоровлении, могут только накликать беду. Прости ей это суеверие, оно вполне понятно. Даже когда ты пошла на поправку, ее страх за тебя никуда не исчез. Поскольку она не поощряла расспросы о тебе, знакомые перестали спрашивать. Большинство о тебе просто забыли, те же, кто помнил, — а это самые близкие наши друзья, — решили, видимо, что дело совсем плохо. И предположения, конечно, могли у них родиться самые печальные.
Катя скептически приподняла брови.
— И только? Значит, именно по этой причине maman запретила Саше рассказывать обо мне своим друзьям?
Юрий Александрович снова пожал плечами:
— Что касается Сашиных друзей, я в эти подробности не вникал, но другой причины я здесь не вижу. Меньше расспросов, меньше огорчения для матери.
Катя откинулась на спинку сиденья и погрузилась в размышления. Да-а, приятно узнать, что большая часть знакомых благополучно о тебе забыла за давностью лет, а близкие друзья семьи считали, что ты уже не жилец на этом свете. Если, конечно, отец не выгораживает мать… Катя украдкой бросила подозрительный взгляд на князя Шехонского.
Что же касается Саши… Полтора года назад ее брат закончил обучение в Петербургском кадетском корпусе и, в ожидании вакансии в столице, вернулся в Москву, будучи временно определенным в московскую команду Семеновского полка. Тогда же он и свел знакомство со своими друзьями. Кто знает, может быть, кто-нибудь из них и слышал прежде о «безнадежно больной» княжне Шехонской, но не придал этому значения или просто забыл. Впрочем, едва ли в свете часто говорили о ней, — кого мог удивить тот факт, что дитя воспитывается отдельно от семьи? Это было вполне в порядке вещей, как и детские хвори…
Так что, совсем не факт неосведомленности Сашиных друзей тревожил Катю. Неожиданная мысль зазубренной иглой вонзилась в мозг. Не в том ли истинная причина запрета, что брат по своей простоте мог сболтнуть что-нибудь лишнее, например, что она вовсе не больна?
Катя похолодела. Этого не может быть. Просто не может. Отец сказал правду, он не мог солгать ей. Какая выгода была матери в том, чтобы все окружающие считали ее дочь безнадежно больной? Это просто нелепость!
И чтобы сохранить хоть немного душевного спокойствия, ей лучше отбросить все эти подозрения. Забот хватает и без того, чтобы еще копаться в мозгах maman, где, несомненно, сам черт ногу сломит. И одна из этих забот — мертвая невеста, чей призрак вновь вызван к жизни благодаря вмешательству отца Серафима.
[1] В России в те времена предпочитали называть Стамбул его прежним именем, — Константинополь или даже Царьград.
[2] Крепость Османской империи на Днестре, взятая русскими войсками в 1770 году, в ходе русско-турецкой войны 1768–1774 гг.
Тем же вечером, когда отец отбыл в Английский Клуб, maman предавалась меланхолии в своем будуаре, а Саша отдавал всего себя службе, Катя решила присоединиться к Акулине, занятой вышиванием в своей комнате. Некоторое время она наблюдала за тетушкой, прилежно склонявшейся над пяльцами, и наконец заговорила.
— Акулинушка, — начала Катя, — скажи, ты ведь, наверное, многих знаешь в Москве?
— Да уж немало. А что за нужда у тебя, Катенька?
— Да как сказать… — Катя пожала плечами. — Об одном человеке нужно сведения собрать.
— Ой, — опустив пяльцы, Акулина лукаво посмотрела на девушку, — неужто какой-то кавалер так скоро в глазок тебе впал?
Интерес Акулины был вполне объясним: имя Михаила в их беседах пока еще не всплывало, хотя Катя и планировала со временем посвятить тетку в свою сердечную тайну. Но, разумеется, не сейчас, когда на ней висит, словно долговая расписка, эта епитимья… Едва не покраснев, Катя поспешно покачала головой:
— Да нет, что ты, совсем не в этом дело! Мне о девице одной разузнать нужно.
— О девице? — не без разочарования отозвалась Акулина. — А что за девица? Ну, спрашивай, раз надобно. Чем сумею — помогу.
Катя уселась напротив тетушки, откидывая со лба непослушную прядь волос, собралась с мыслями.
— Скажи, есть ли среди твоих знакомых молодая барышня по имени Анна, с которой в последнее время произошло что-нибудь странное?
— Хм. Анна, говоришь? — Акулина наморщила лоб, припоминая. — Да у нас, кажись, все Анны в возрасте твоей maman, никак не моложе. Барышень и нету вроде с таким именем. Если только перестарок, но ведь ты говоришь — молодая? В каких летах-то, Катенька?
— Лет четырнадцати-пятнадцати, я думаю, — отозвалась Катя и спохватилась: — Так ведь я могу тебе ее наружность обрисовать!
— Ну-ка, ну-ка, — поощрила Акулина, еще не зная сути дела, но уже заинтригованная.
— Среднего роста, тоненькая такая, — начала Катя, — личико белое, красивое, глаза голубые и волосы светлые, как лен…
— Анна, светловолосая, — задумчиво повторила Акулина.
Катя ждала, затаив дыхание, но после минуты напряженных размышлений, Акулина сокрушенно покачала головой:
