«После моего приезда в Минск… было назначено народное собрание Рады. По той причине, что мы опасались фактического разгона, что угрожало уничтожить главный источник легитимности нашего правительства и аннулировать всю заграничную работу, было решено, что заседание будет закрытым. Хоры были закрыты. Однако группа заговорщиков с помощью заранее подобранного ключа [открыла] двери и запустила туда банду каких-то подозрительных фигур… Они должны были организовать поддержку, если бы заговор не удалось провести… Заметив подобные приготовления, президиум Рады, посоветовавшись с представителями фракций, потребовал вывести из зала всех не членов Рады. Заговорщики отказались. Тогда все депутаты, за исключением вышеназванной группы… перешли в другое помещение и там провели заседание Рады… Была избрана Наивысшая Рада из пяти человек: Середа (председатель), Рак-Михайловский, Лёсик, Власов, Терещенко… Рада не приняла отставку кабинета министров и поручила ему продолжить работу.
Тем временем оставшиеся в Юбилейном доме… “революционным порядком” открыли свое “собрание Рады”. Бодунова прочитала декларацию о том, что “Рада” разрывает связь с буржуазией и скидывает буржуазное правительство, а вместо него выбирает новое “революционное” и переходит в подполье. По заранее подготовленным спискам в “новое правительство” были избраны председателем В. Ластовский, министрами Гриб, Ладнов, Заяц, Шило, Цвикевич, Душевский…»[132]
«Оперирование мотивом о моем “полонофильстве” является лишь пуффом…» — отстаивал позже А. Луцкевич свою правоту в полемике. Главным же организатором «минского переворота» белорусский премьер склонен был видеть своего давнего оппонента:
«Согласно показаниям людей, которым Ластовский лично признался, он приехал… со специальной миссией литовского правительства сообщать обо всем, что происходит в Беларуси… Этот враг социализма вступил в состав партии эсеров и вскоре стал одним из ее лидеров, воспользовавшись тем, что ее руководитель Гриб был арестован поляками…»
В своем письме к оставшимся в Берлине Л. Зайцу и Л. Баркову А. Луцкевич был еще более категоричен:
