Огромный ночной бус привычно обезлюдел — не шумели больше двери ячеек в своих пазах, не озарялись дежурным светом чуткие к любому движению лампы. Никто не ходил туда-сюда по проходу. Респектабельные пассажиры спали, разделённые друг от друга перегородками личных отсеков, погруженные в фирменный комфорт континентального класса, как разобранный на составные части музыкальный инструмент в мягком футляре со множеством ячеек.
Даже этот любитель полуночного кофе никак не был братской тоскующей душой — нет же… Просто увидел, что пиктограмма стала желтой и нажал кнопку заказа — на всякий случай. Так, наверное, и уснёт теперь — с нетронутой чашкой в обнимку…
За окном ячеистая тень буса скользила и скользила по сиреневой от лунного света земле, ныряла в овраги, где трава поднимала обугленные головни соцветий, взлетала стремительно на пригорки, где качались от набегающего ветра картонные, будто зажмуренные бутоны. Тёмная стена леса поднималась чуть поодаль, буреломное её нутро дышало сырыми и тяжёлыми сквозняками.
Он маялся — потому что ничего пока не предвещало…
И тут он почувствовал… или услышал — теперь уже трудно будет разобраться, что было раньше — его и впрямь что-то будто ТОЛКНУЛО или дёрнуло, разом выбив из головы липкую сонливую тень. Нет, всё-таки он услышал — тонкий и чистый, будто плачущий, звук качнулся сам и качнул все вокруг: и мимолетное движение теней, и бледную изнанку листьев, и травяные булавы, уже занесённые для ударов… и какую-то странную, сгорбленную тень у обочины, испуганно и поспешно отступившую в темень.
Словно прикосновение большой тёплой ладони — вот как это было…
Бобби-Синкопа не сразу понял, что именно он слышал, и не сразу узнал этот самый первый аккорд, но потом узнавание оглушило его — он встал на ватных ногах, покинул кабинку и, как слепой, пошёл по проходу в носовую часть буса… А первый долгий аккорд в динамиках сменился другим — и не было уже вокруг ни шелеста шин, ни приглушенного моторного клокотания… Были лишь струнные фразы, раскачивающие мир…
Он добрался до торцевой перегородки этого длинного коридора, где кончались пассажирские ячейки и коридор упирался в стенку прозрачной водительской капсулы и что есть силы замолотил по ней…
— В чём дело? — несколько раздраженно хрипнуло из переговорного устройства.
И он, торопливо выколупывая из бумажника мятую денежную горсть, замахал ею, отчаянно надеясь, что водитель что-то разглядит в полутьме коридора через систему салонных зеркал.
Удивительно, но тот разглядел — под потолком вспыхнул один из плафонов, и Бобби-синкопа весь подобрался в пятне света:
— Останови! Останови — здесь! Да! Да, прямо здесь…
Он уже привык, что федеральные служащие считают его чудаком… если не полудурком… Ему было плевать не мнение водителя буса.
Это была его мелодия! Довольно старая, в его собственном же исполнении, в записи «Континенталь Рекордз» при поддержке симфонического струнного оркестра. Он помнил, как делал эту запись два года назад, по заказу «Оркестрового братства». Два года назад… Самой мелодии — уже пять… И она до сих пор крутится в динамиках.
Это был «Конец Пути», Бобби-Синкопа придумал и впервые сыграл его на западном побережье… Вот как это было — подволакивая левую ногу, стертую не до волдырей даже, до мокрых костяных мозолей, добрел места, где начинался океан. До самой кромки прибоя, до холодной взъерошенной пены, грозно оседающей на берег. Под холодными колючими звездами, на безлюдной песчаной косе, где среди песчинок блестела угловатой крупой горькая морская соль…
Уже пять лет он тщился написать что-либо столько же совершенное… столь же прекрасное…
Уже пять лет он решался на отчаянные эти свои вылазки в одиночество… раз в год… выбирая, впрочем, ранние летние месяцы, когда бродяжничество в этих широтах ещё не граничит с безрассудством.
Толстяк из магазина был и прав, и не прав одновременно.
Да, он — Бобби-Синкопа, бродяга-богатей, отчаянно ищущий вдохновения в пути…, но он не следует новой моде. Он сам когда-то породил эту моду… Дайте подумать… да, когда давал интервью журналу «Оркестровая яма», отвечая на вопросы о причинах и степени вдохновения, побудивших его написать «Конец пути»…
Это моя мелодия, сказал Бобби-Синкопа, ни к кому не обращаясь. Моя мелодия, будь она проклята…
Робко и осторожно переступая башмаками, он приблизился…
Корзина на этот раз была страшно тяжела — он выбрал самую большую из тех, что у него были. Самой большой оказалась та грубая корзина из пересохших от времени ивовых прутьев — местами они полопались на сгибе ручки и отщепившиеся волокна торчали теперь из неё, подобно занозам. Он никогда раньше не брал эту корзину в город, она была слишком вместительна, слишком тяжела и громоздка для такого длинного перехода. Обычно он носил в ней картофель от поля к навесу. Для такого дела она подходила в самый раз.
Но сейчас был особый случай.