Он становился больше и больше… и скоро заполнил всё поле внимания Картофельного Боба — заслонил собой и бус, грозящий опрокинуться, и строгого дядюшку Туки, который велел ему сидеть на месте и никуда с него не сходить. Картофельный Боб ничком лежал на полу и слушал сухие раскаты его криков. Они падали на него отвесно — как горячий сыпучий дождь. От них, как и от обычного дождя, нисколько не спасала одежда… даже красивый пиждак, подаренный дядюшкой Чипсом, и тот не спасал — намок в подмышках и на спине, потемнел и начал пахнуть сточной канавой. Картофельному Бобу было очень жаль пиждака. Он ворочался на полу среди груды чужого тряпья, оказавшейся вдруг как бы отдельно от его тела — ворочался, пытаясь то ли спасти полы пиждака, оставив их сухими, то ли наоборот — завернуться в них, уйти с головой в складки материи, чтобы уберечься от сухого дождя из громких мёртвых слов, которые обрушивал на него незнакомый человек с животом.
Дождь из этих слов был столь громок, и бил в него столь отвесно и сильно, что Картофельный Боб не различал больше в этом гаме хлопки прочих открывающихся дверей.
А они, должно быть, хлопали вокруг, как весной трещат лопающиеся почки на деревьях. Коридор Буса походил теперь на овраг, оползший боком и обнаживший уйму кротовых нор — все двери теперь были отодвинуты в сторону, все плюшевые утробы кабинок были обнажены, отовсюду выглядывали бледные овалы лиц и смотрели прямиком на Картофельного Боба.
Их было слишком много для его рассудка.
Они были слишком шумны, слишком раздражены, слишком пристально смотрели на Картофельного Боба.
Их взгляды жгли ему лицо — ничуть не хуже, чем солнечная сковорода, что обжигает темя, подкараулив за пределами поля.
Картофельный Боб закрыл голову руками в ужасе, но от этих взглядов и этих криков — было не отгородиться.
Не заслониться локтями.
Они всё равно проникали сквозь прорехи пиждака и цеплялись за кожу. От шума и криков ничего не соображала голова, и так-то не слишком-то способная соображать… Картофельный Боб напрочь потерял ощущение места — уже не понимал, где находится… крики и одинаковые вопросы, ударяющие его со всех сторон, совершенно сбивали с толку.
Незнакомый человек с большим животом наклонился над Картофельным Бобом и брезгливо ухватил его пальцами за пиждак, накрепко защепив воротник. Потом сильно потянул, заставив швы жалобно затрещать, а Картофельного Боба заставив оторвать руки от лица. Тот заморгал, втягивая голову в ворот — в коридоре вдруг стало очень светло. Какие-то стеклянные посудины под потолком — сначала затеплились изнутри, а потом вдруг выбросили наружу яркий свет. Полумрак разметало мгновенно. Сделалось больно глазам… и такой же болью, внезапной и резкой — отдалось внутрь головы. Картофельный Боб заскулил и захныкал, испуганно крутя головой.
Люди, много людей… много рассерженных людей и яркий свет… Тесно и громко…
Незнакомый дядюшка с большим животом и розовой лысиной что-то кричал, не переставая — прямо внутрь Картофельного Боба, будто вопил в глубокую яму, желая выгнать оттуда эхо. Теперь его лицо сплошь шло красными пятнами.
Картофельный Боб не знал, что от него хотят, но понимал одно — он опять сделал что-то не так. Сделал что-то очень плохое. Он очень сильно разозлил чем-то этого незнакомого человека.
Ему стало совсем плохо от этой мысли.
Может быть, — подумал Картофельный Боб, — он сумеет извиниться перед этим дядюшкой… сумеет сделать так, чтобы тот прекратил на него орать. Он может дать ему картофеля… самую большую корзину. Может принести её прямо сейчас, если дядюшка Туки отпустит его на своё поле… Хотите?
Он, должно быть, сказал это вслух — потому что человек с большим животом и бледной шеей вдруг замолчал, даже задохнувшись от возмущения…
А Картофельный Боб обрадовался — решив, что его предложение пришлось по вкусу.
Много картофелин! — громко и обрадованно сказал он, жалобно улыбаясь сквозь панические слезы… — Много… Большую корзину… Хотите? Миль брезент, дядюшка…
Тот весь пошёл настолько пунцовыми пятнами по щекам, что Картофельному Бобу опять сделалось страшно.
Нет, — понял Картофельный Боб, — не так… он опять говорит неправильно…
Какое это все-таки сложное, трудноуловимое слово…
Картофельный Боб всегда забывает, как сказать его правильно…
А ведь он должен был бы его помнить, всегда помнить…
Ведь это слово заставляет всех улыбаться и хлопать его, Боба, по плечу… Люди всегда добреют к нему, когда он делает так…
Миль презент, — вспомнил Картофельный Боб и обрадовался так, что оторвал руки от головы и обхватил ими незнакомого дядюшку за колено. — Миль презент, дядюшка…
Он запнулся, сообразив, что не знает, как следует обратиться к этому незнакомому человеку с большим животом. Он попробовал ещё раз… и ещё… словно надеясь, что нужное имя просто застряло где-то внутри его головы и, в конце концов, отыщется само… сорвётся с языка.