Картофельный Боб был в этом уверен — он всегда пугался, когда около него кричали, но сейчас он не чувствовал больше ни тени испуга. Небо было высоким, совсем как над его полем… и ветер был настоящим, хоть и пах непривычно — далёкими незнакомыми запахами и близкой каменной пылью, а не моторным нутром…, а мир вокруг — был огромен и ласков.
Его внезапно обострившийся ум в мгновение ока разобрался с причинами той радости, что вызвала в нём панорама этих невысоких предгорий, отделяющих Восток от Запада как раз между округом Мидллути и соседним Пристоуном — просто перед его взглядом не было тех далёких маленьких деревьев, которые низкое небо придавливало так сильно, что лишало возможности расти. Не было видно нигде вдали и стиснутых домишек с их жителями — крохотными людьми с обожжёнными головами. Впереди не было вообще ничего… и линия горизонта отсутствовала, а за ближайшими перевалами — начинался глубокий голубой простор.
Картофельный Боб радостно и свободно потёк в него, полностью сливаясь с этим отвесным и голубым чудом…
Ветер налетел сзади, по-свойски ощупал спину Картофельного Боба — поставил стоймя воротник пиждака и умчался вперёд, пригибая попутно редкие былинки. На склоне горы после него остался расчёсанный пробор, и Картофельный Боб заскользил по нему — спокойно, как скользит щепка, влекомая «далеко-далёко» течением ручья.
Здесь, на камнях, росли особые растения, раньше не виданные Картофельным Бобом… да и каждое из них — тоже было будто бы непомерно удивлено тем, что видит перед собой человека. Картофельный Боб не знал, что это терновник, насаженный тут для укрепления обочин… да и какая разница? Кусты сплетались воедино гибкими кремнистыми плетьми со множеством колючек — задерживая его падение, те хлестко лупили его по брючинам, насквозь прокалывая и брючную, и пиждачную ткань… которая тоже неведомо как истончилась вдруг до чувствительности голой кожи.
На какой-то миг Картофельному Бобу показалось даже, что он падает в этот широкий простор вовсе без одежды, как и положено младенцу, выходящему в новый мир — ведь небо трогало его за плечи, и кустистые петли терновника ловили его растопыренными пятернями… и озорничал ветер, носившийся поблизости — раздувал волосы Картофельного Боба везде, где они были… да ещё забавлялся, трепеща его истлевшим до дыр исподним.
Картофельный Боб даже раскинул руки, падая в этот широкий простор, отдаваясь ему целиком, безо всякого страха — раскинул и поплыл прямо в голубую даль, словно был настоящей птицей. Он чувствовал, как порывы ветра наполняют изремканные пиждачные полы, будто настоящие крылья, как у птиц… приподнимают его над вершинами острых камней, опасно летящих навстречу… и опускают вновь — туда, где пятерни кустов хватают его, заставляя пиждак ронять ещё и ещё лоскуты материи, будто это птица теряет перья…
Картофельный Боб испытывал совершенно щенячий восторг от каждого взлёта и каждого последующего приземления…
Ему хотелось сделать что-то необычное… нечто такое, чего он не делал никогда в жизни — хотелось закричать громко-громко, наполнить этот широкий простор эхом своего присутствия.
Картофельный Боб даже открыл рот и попытался прокричать на лету, как всамделишная птица. Крик его вышел почти неслышным для людей, толпившихся наверху, около Буса — тонкий исчезающий писк только плеснулся за краем обочины. Подобные звуки, должно быть, издаёт птенец, когда чувствует — пушистые бока братьев или сестер почти выдавили из гнезда.
Картофельный Боб словно услышал собственный крик со стороны.
Ему не понравился крик… Кричавший птенец слаб и тонок костью — последний из всех, сумевших проклюнуть скорлупу. Горячие тени братьев или сестер тесно обступали его — слишком большие, по сравнению с ним, слишком напористые и сильные, чтобы он мог всерьёз им сопротивляться. Птенец уже чувствовал бездну под неоперившимся крылом. Бездна была зияюща… и твёрдые камни устилали далёкое дно.
Картофельный Боб вздрогнул, всей кожей туфель почувствовав смертельную опасность под ногами.
Картофельный Боб сдержал крик, и вместе с ним задержал дыхание.
И, вместе с дыханием — Картофельный Боб каким-то чудом задержал и следующий, отпружинивший от терновника, шаг… хотя нога была уже занесена над пропастью, а тело было уже вовлечено в последний гибельный прыжок…
Картофельный Боб раньше никогда не думал о птицах… никогда не пытался смотреть на мир их глазами. Но теперь он вдруг понял: прервать полет — вот, что по-настоящему больно!
Больно было — не удержаться в воздухе и рухнуть среди разлохмаченной колючей зелени, едва-едва от неё оторвавшись.
Падение и последующие кувырки — оглушили Картофельного Боба.
Должно быть, у птиц… — подумал он, заскулив от этой боли… — так и бывает, когда они всё-таки падают…