Женщина повторяла это словно заклинание, словно молитву. Она легонько коснулась моей рубашки, пригладив карман. Создавалось ощущение, что рассудок этой женщины был на грани краха. Что одно неверное слово обернётся истерикой или инсультом.
— Вы поймите, — прошептала женщина.
— Гражданочка, — дрогнувшим голосом ответил я. — Я понимаю, но не положено. Мы мир спасаем. Оксана Соснова, проследуйте за мной!
— Ну как же Соснова? — продолжила женщина мягко и отрешённо, — Сидорова она. Сидорова.
Она словно не допускала мысли, что Оксана могла сменить фамилию, например, выйти замуж. Хотя я сам дурак, только глупости и могу ляпать.
— Конспирация, гражданочка, — ответил я, сделав несколько небольших шагов, и взяв стоящую как манекен Оксану за руку. — Зло не дремлет.
Я потянул навью за собой, роясь свободной рукой в кармане.
— Пойдём, — прошептал я. — Пойдём. Потом всё.
Оксана словно обречённая на казнь, безвольно последовала за мной, неотрывно глядя на женщину, а та вдруг вцепилась ей в другую руку.
— Не уходи. Не уходи! — донеслось вслед.
Голос женщины готов был лопнуть туго натянутой струной и сорваться в безумие.
— Гражданочка, — просипел я снова, повернувшись и протянув смятую визитку, оставшуюся ещё с тех времён, когда мы решили организовать контору ловцов нечисти на платной основе. Типа, охотники за привидениями, — Позвоните вечером. Сейчас нам надо бежать. Честно.
Женщина ещё немного подержала навью за руку, а потом пальцы её разжались, и мы пошли. Я боялся ещё раз оборачиваться. Ноги подкашивались, а мир поплыл. Я лучше бы сразился с ордой эмиссара, чем ещё раз выдёргивал дочь из рук матери.
Рядом шла контуженая Оксана. Наше отступление и бегством не назвать, просто два ковыляющих инвалида. Через десять шагов я свернул в переулок, тяжко выдохнув. Там быстро затащил девушку в пивнушку. Что поделаешь, если это самое ближнее что попалось на пути.
Я развернулся, взял утопленницу за плечи и легонько встряхнул. На нас поглядывали, наверное, думая, что мы совершенно пьяны.
— Ты как?
— Я её не помню, — прошептала Оксана, — я её не помню. Это нечестно. Нечестно.
Она замолчала, а потом упала на колени и упёрлась прямыми руками в грязный кафельный пол.
— Это нечестно. Это несправедливо. Лучше бы я насовсем умерла. Меня всего лишили. Жизни, семьи, памяти.
— Оксана, всё образумится, — ласково произнёс я, присев рядом, мельком глянув на двоих алкашей, пьющих крепкий спиртной напиток прямо у стойки.
На продавщицу, которая брезгливо глядела на нас.
— Все прочь, — процедил я.
Во мне всё начинало закипать. Окружающие нас люди, опустившиеся от алкоголя до состояния зомби, чавкали и бормотали ватными языками нецензурные фразы. Им было всё равно на то, что девушка не могла вернуться в семью, что она страдает от свалившегося на неё проклятья. Это бесило. Последнюю искру в сосуд с бензином негодования бросила продавщица.
— Я ща ментов вызову, — бросила она, развернувшись к наполняющейся из краника бутылке.
— На хрен, свалили все! Иначе поубиваю! — закричал я и сделал жест рукой, отчего два алкаша просто вылетели через разбившееся мелкими брызгами окно, прокатившись по тротуару пару метров.
— Виталик! — истерично завизжала продавщица, — ментов зови!
Возникло огромное желание заткнуть её, причём навсегда, но тут встала с пола Оксана.
— Это нечестно, — прошептала она.
Я хотел что-то возразить, но наткнулся на совершенно серые, лишённые зрачков, радужки и белков глаза. Серые, как осенняя река. Навью затрясло, а вокруг неё забурлила сила. Я видел уже такое, там, на мосту, когда встретил богиню реки Топь. Только масштаб силы другой, много меньше. Лишённая ранее колдовских способностей навья теперь была ровней мне, может чуть сильнее.
— Это нечестно! — вдруг закричала девушка истеричным надрывным голосом, а по её щекам потекли слёзы.
Сила вскипела первобытной яростью древнейшей из стихий, той, что не принимает чьих-то оправданий, не желает знать преград, не считается ни с чьим мнением. По стене прошла трещина и из неё ударила струя воды, заливая прилавок и кафель.
Завизжала продавщица. Выскочил из внутреннего помещения испуганный мужчина, видимо владелец магазина.
— Это нечестно! — снова заорала Оксана, давясь слезами.
Дрогнула земля. За окном вспучился асфальт, лопнув большим нарывом, и из него вырвался ледяной фонтан. Всё стало мокрым. Вода сочилась даже с потолка, падая многочисленными тонкими струйками.
Я быстро оглянулся, а потом сделал шаг и обнял девушку, начав гладить ладонью по волосам.
— Ну всё. Тихо. Не плачь. Мы сейчас домой, а потом разберёмся.
Не нашлось у меня других слов, чтоб успокоить девушку. Только такие.
— Ну тихо, — шептал я и гладил русалку-утопленницу, — всё образумится.
Оксана рыдала в три ручья, нечленораздельно роняя слова.
— Я-мёртвая-а-там-мама. Я-к-маме-хочу.
— Нельзя, солнышко, ты её напугаешь. Потом всё решим. Сейчас мы пойдём домой и там решим. А на маму я маячок кинул. Найдём. А сейчас пойдём, — шептал я ей как маленькому ребёнку, гладя чёрные, как смоль волосы, пахнущие рекой.
— Куда? — спросила Оксана.
— К мамонту этому. Он домой в лагерь отвезёт.
