Самсонов повернул голову и заулыбался мальчишеской, открытой улыбкой. Меркулов сидел на земле, привалившись спиной к березке, и вытирал рукавом кровь с лица. Капитан ухватился за нижнюю ветку дерева, с трудом поднялся и, продолжая держаться, принял наконец вертикальное положение.
– Пакуй его, Вредный, пакуй крепче. Со мной все в порядке. Просто граната слишком близко взорвалась.
– Командир! Антон Андреевич…
– Спокойно, Самсонов, я живой. Ты забыл, что спецназ ГРУ бессмертен? Двоечник, сколько раз я на занятиях говорил об этом! Придется, когда вернемся на базу, погонять тебя по периметру кружочков эдак двести.
Самсонов, продолжая сидеть на пленнике и все еще держа нож в руке, улыбался счастливой улыбкой. Он спас командира, он успел вовремя прибыть, он выполнил приказ, а что еще для спецназовца может быть настоящим счастьем? Правда, Самсонов совсем недавно сюсюкался с двумя девчушками и мечтательно закатывал глаза, думая, что самое большое счастье – это семья, и дом, и дети. Но разве спецназ не одна семья, а разве командир не отец им и даже больше? Может, он просто еще не совсем созрел для женитьбы, может, он еще не все сделал в этой жизни?
– Я готов, командир, – продолжая улыбаться, заявил Самсонов. – Есть двести кругов!
Уазик-«буханка» катился по улице районного центра. Одинцов сидел на переднем сиденье и крутил головой. Прохор подозрительно посмотрел на него и спросил:
– Слушай, а ты точно себя нормально чувствуешь? Что-то ты бледный.
– Крути, крути, – поморщился лейтенант. – Это я от волнения бледнею. С детства. Краснеют, к твоему сведению, от натуги.
– Вон твоя клиника, – кивнул, указывая вперед, Прохор и прибавил скорость.
Придерживая руку, висевшую на перевязи на груди, Одинцов поднялся на второй этаж и постучал в дверь ординаторской.
– Разрешите? А мне бы доктора Васильева!
Мужчина с большими залысинами и широким лицом, одетый в синий медицинский костюм, посмотрел на военного с перевязанной рукой и, отложив ручку, закрыл какую-то папку.
– Лейтенант Одинцов, стало быть? Ну, заходите, заходите. Я доктор Васильев.
Одинцов вошел, нетерпеливо поправляя накинутый на плечи белый халат. Подумав, он все же сел в предложенное кресло. Доктор улыбался простодушно, с видом хозяина положения, и вряд ли он так себя вел, если бы с Мариной все было плохо.
– Везучие вы люди, спецназовцы, – заявил доктор, садясь напротив в другое кресло. – Это я говорю потому, что общался со своими коллегами из других учреждений, в частности, с врачами из такой области, как медицина катастроф и военно-полевая хирургия. Вы, я вижу, отделались относительно легко, раз уже на ногах. С вашей девушкой тоже все будет хорошо. Я почему заговорил о везении. Просто в тот день, когда ее доставили, у нас здесь, в клинике, находился один опытный хирург, который приезжал на семинар. И он согласился оперировать. И совершил чудо, собрав ногу вашей девушке по косточкам. Да, ей придется еще долго лежать, потом будут продолжительные и утомительные восстановительные процедуры, но зато это никак не отразится на ее ноге. Она не будет хромать, и шрамов не останется. Пластическая хирургия тоже многое может.
– Значит, мне можно к ней? – попытался подняться Одинцов.
– Ну, – врач глянул на часы, – теперь, думаю, уже можно. Просто девушке надо было немного подготовиться к вашему визиту, а сама она многого еще не может. А она девушка, так что имейте терпение и снисхождение.
– Я готов терпеть и снисходить всю жизнь, – вырвалось у лейтенанта.
Одинцов не задумывался о том, почему врач его не пустил к Марине сразу и о какой подготовке он говорил. Понял он это потом. Марине не хотелось, чтобы молодой человек увидел ее неумытой, непричесанной, неопрятной. И когда он вошел, то по улыбкам двух молодых санитарок понял, что те постарались. Если бы не гипс на ноге и сложная система поддержки с тросиками и блоками, он бы и не подумал, что Марина больна, лежит в больнице и страдает. Она была свежей, улыбчивой и даже немного с макияжем.
– Привет, – произнес Одинцов и понял, что волнуется. Дурак, хоть бы цветов захватил, фруктов каких-нибудь.
– Привет, – улыбнулась девушка. – Ну вот теперь я знаю, кто ты такой, загадочный пассажир и товарищ по несчастью.
– Да самый я обыкновенный, – смутился спецназовец. – Ты вот у нас самая храбрая девушка. Я всегда верил в тебя и… волновался за тебя.
– А я еще и не то могу, – засмеялась Марина. – Думаешь, только стрелять? Помнишь, как там кот Матроскин говорил? А я еще вышивать могу и на машинке…
Они сидели и разговаривали, не вспоминая больше события тех дней. И о войне не говорили тоже. Хотелось больше говорить о березах, закатах, о соловьях в мае, стрекозах и сверчках после заката.
