Синты делают только то, на что запрограммированы. Перед глазами проносятся обрывки воспоминаний. Женщина на койке лагерной клиники – тогда Айфи была еще ребенком. Женщина играет с вылепленным из глины коренастым человечком, размахивающим ручками и ножками. Женщина прижимает его к груди. Женщина взрывает бомбу, заложенную в ее теле. Синт. Странно, но Айфи не боится Агу. Вероятно, он мог бы с легкостью убить ее, хотя она, конечно, сопротивлялась бы. Пусть ему пришлось бы поплатиться, но все равно он бы убил ее. Она знает это и все равно не боится.
– Хорошо, что ты со мной разговариваешь. Я синт. Я солдат. Я делаю ужасные вещи, но Си-Фэн говорит, что я еще и мальчик, что у меня были мама и папа и они любили меня. – Слабая улыбка озаряет его лицо. – Когда я рассказываю ей, что творится у меня в голове, она смотрит на меня мокрыми глазами, и я чувствую себя старым, потому что видел очень много войны, а она – только голограммы войны. Но она говорит, что я маленький мальчик, и я пытаюсь быть им. Это трудно. Быть маленьким мальчиком.
Айфи улыбается, но подавляет желание положить руку ему на плечо. Не потому, что он синт, а потому, что ему наверняка надо сейчас побыть одному.
Она заставляет себя встать.
– Все хорошо? – спрашивает он ее. Пистолет у него на поясе поблескивает в лунном свете.
– Да. Спасибо. – Она смотрит на фургон, из которого вышел Агу, и поправляет сумку. – Ты не знаешь, Си-Фэн сейчас спит?
Он хихикает, и для Айфи это самый странный звук, какой только можно представить. Но она снова улыбается.
– Си-Фэн никогда не спит. Она слишком занята. Помогает всем нам. – Он подбирает винтовку, которая лежала рядом, и прикладывает к плечу. Чтобы охранять покой спящих беженцев.
Айфи бросает на него последний взгляд и направляется к фургону Си-Фэн.
Перед Онайи и Чинел раскинулась территория кампуса, их бывшего лагеря, призрачная и молчаливая. Час езды от Энугу и еще дальше от ближайшего приемного пункта. С холма они видят полигон, арену под куполом, где абды практиковались в рукопашном бою, казарменного вида здание, где они ели, и общежитие, где спали. Или хотя бы пытались.
Там, внизу, Онайи видятся призраки. Абды выстраиваются перед столами на полигоне и целятся в пластиковые мишени, а позади мальчиков сестры, которые дают им указания. Она видит, как абды собираются в кружок, сверяют записи, склонив головы, общаются по своей системе связи. Видит себя и Чинел, и Нгози, и Обиому, и Кесанду, и Джинику – передышка, все сидят на деревянных ящиках из-под боеприпасов, которые вытащили во двор.
– Ты плачешь?
Голос Чинел заставляет Онайи вынырнуть из воспоминаний, она поспешно вытирает слезы, царапая металлической рукой металлическую оболочку около глаза.
– Все нормально.
– Если спросишь меня, то я думаю, мы вполне могли бы обойтись без дурацких распоряжений Комиссии истины и примирения. Жаль, что придется уничтожить это место.
Онайи помнит день, когда было объявлено прекращение огня.
Биафрийцы в столице уже шептались о предстоящем перемирии. Никто, кроме Чинел и высшего военного командования, не знал, когда и в какое время будет сделано официальное заявление. Но город жил новыми надеждами. Наступил вечер, на крышах и улицах установили мониторы, люди высыпали на улицы, чтобы посмотреть, как биафрийский премьер-министр, стоя рядом с представителем военного командования, обращается к нигерийскому президенту в присутствии ойнбо из Колоний. Потом премьер-министр и президент пожали друг другу руки, и генеральный секретарь Объединенного всемирного совета объявил на нескольких языках, что в Нигерийской гражданской войне официально заключено перемирие.
Город взорвался криками радости. Биафрийцы обнимались и плакали от счастья.
А Чинел и Онайи, одетые в военную форму, стояли в стороне от всего этого. Хотя на улице их окружили, обнимали, в какой-то момент даже подняли на руках, Онайи не чувствовала ничего, словно оцепенела. И, посмотрев на Чинел, увидела то же оцепенение. Они потеряли самых близких, самых любимых друзей ради этого момента. И среди всеобщего ликования в голове Онайи непрерывно крутился вопрос: а что же дальше?
– Комиссия нас так просто не оставит, – говорит ей Чинел теперь, когда они смотрят на место, где обучали воинов – мальчиков, о которых никогда не услышат биафрийцы, но которые помогли рождению их государства. – Из-за заложников. Так это и устроено, да? Мы перепачканы в грязи, мы копаемся в земле и сеем зерна. А потом приходит правительство и говорит: «Кто здесь запачкался?» И это мы. Остальные-то только наблюдали.
– Да, только нас поведут не в душ, Чинел. А в суд. Нас повесят.
Чинел пожимает плечами:
– Может, и каких-то нигерийцев тоже повесят.
Онайи смотрит в землю и шепчет:
– Я должна сдаться добровольно. Когда этого места не будет, останемся только мы – единственные свидетели того, что здесь происходило. Последнее доказательство. Я скажу, что была командиром отряда, атаковавшего Окпай. Я ответственна за смерть заложников. Если им нужно кого-то обвинить, пусть это буду я.
Чинел шлепает Онайи по затылку:
