Сказано это было с легким сарказмом. Военную академию имени М.В. Фрунзе Кулик закончил в 1932 году. Но учился скорее для кадровиков, нежели для себя; кадровикам важно было пометить в его личном деле графу о высшем образовании. А Кулик и без кадровиков знал, что его карьера уже предначертана рукой товарища Сталина, с которым судьба свела еще в Царицынской обороне. Их познакомил Буденный. У Буденного в Первой конной Кулик был начальником всей артиллерии. Как бывший фейерверкер, Кулик знал толк в пушках, картечи и шрапнели, умел сберегать матчасть, а главное, требовать со знанием дела от подчиненных должного порядка. Кулик был замечательным содержателем артиллерии – с крестьянской хваткой, с унтер-офицерским доглядом, он никогда не вмешивался в тактические планы Буденного. Меткую стрельбу организовывали бывшие офицеры, а бывших офицеров стращал и направлял он – коренастый, властный, непреклонный Григорий Иванович Кулик, заматеревший в свои тридцать лет как отчаянно храбрый вояка. С его лица почти не сходила маска свирепого и жесткого унтера. Хотя в узком кругу он обнаруживал себя вполне свойским товарищем, не чуждым чарки и прочих человеческих радостей.
Голубцов почти не знал Кулика, его хитрую крестьянскую натуру, умение прикидываться малознающим, мало что понимающим человеком.
Не знал он и знать не мог, что в феврале – марте 1941 года на Главном Военном совете Красной Армии дважды обсуждалось, как быстрее закончить строительство новых УРов и их вооружение. И Кулик внес предложение, несмотря на протесты маршала Тимошенко и генерала армии Жукова, вооружить новые УРы за счет разоружения старых, на теперь уже тыловой линии обороны «линии Сталина». И предложение это было принято. И устаревшие казематные пушки были демонтированы из старых дотов и отправлены на западные рубежи страны. Это потом тоже сказалось на обороне Минска самым роковым образом.
Кулик закутался в шинель и завалился спать.
– Простыл я на этой жаре. До утра не буди. Если только связь с Москвой не прорежется.
– Не прорежется, – успокоил Голубцов маршала.
Утром командарма ждал неприятный сюрприз. Не успел он набрать полную грудь свежего лесного воздуха, не успел совершить пробежку в сопровождении Бутона, как его перехватил начарт, полковник Барсуков.
– Товарищ командующий, там этот командир зенитного дивизиона опять истерит.
– Это который в Белостоке не хотел стрелять? И что, я должен идти его успокаивать? Не можете с капитаном справиться?
– Я решение принял. Но последнее слово за вами.
– Что за решение?
– Расстрелять труса перед строем. Он кричит, что отказывается командовать дивизионом. Потому что всю ночь мудохался со своей матчастью. У него двенадцать пушек и всего четыре трактора. И каждое орудие пришлось перетаскивать по очереди раза три-четыре.
Голубцов выбрался из лесного оврага. Там, втянувшись под сень опушки, стояли на четырехстанинных лафетах, широко ракорячив колеса, двенадцать тонкоствольных (37-мм) автоматических зениток. Он хорошо знал эти системы, поскольку их успели завести в Военную академию еще в конце 1939 года. Это были надежные автоматы, созданные на основе шведской 40-мм пушки Бофорс. И то, что капитан их сохранил и доставил в целости и сохранности – это подвиг, но то, что он сейчас отказывается от командования – это преступление.
Да, это был тот самый долговязый капитан, который не хотел открывать огонь по немецким самолетам, и которого Голубцов едва не расстрелял в своей приемной. Они узнали друг друга. Измотанный, злой, издерганный капитан, не представившись, как положено, сразу же взял в карьер.
– Я сдаю дивизион! Я не могу нести ответственность без техники, без тягачей, без снабжения, без…
– Сдавайте дивизион! – оборвал его Голубцов, оглядывая стоявших у своих орудий зенитчиков. Лица их были угрюмы и злы, как и у комдива.
– Кто примет? Начальник штаба?
– Начштаба убит… Командир первой батареи.
– Где командир первой батареи?
– Я здесь! – подскочил бравый старший лейтенант с тонкими кавказскими усиками.
– Представьтесь, как положено! Службу забыли?
– Виноват! Командир первой батареи старший лейтенант Айвазян.
– Принимайте дивизион!
– Есть.
К месту разборки подошли Лось с Дубровским.
– Что будем делать с отказчиком? – спросил Голубцов.
– Расстрелять перед строем, – сказал Лось.
– Расстрелять перед строем, – слово в слово повторил Дубровский.
– Комендантскому взводу в ружье! – приказал Голубцов Барсукову, и тот помчался к дальним палаткам. Тем временем командарм подошел к капитану и сильным рывком сорвал с гимнастерки черные петлицы.
– Оружие сдать! Документы сдать!
Капитан сдал ТТ и удостоверение личности.
«Не мужик, – косо глянул на него Голубцов. – Я бы не сдал. Сам бы застрелился, но не сдал…»
Подошел дивизионный комиссар Дубровский:
– Ремень сними!
Капитан снял портупею, грязная измятая гимнастерка повисла балахоном. Голубцов отыскал глазами нового комдива.
– Старший лейтенант, постройте дивизион.
– Батарея становись! – по привычке гаркнул Айвазян, но тут же поправился. – Дивизион ко мне! В две шеренги становись!
