Капитан Горохов отправился за Галиной, догадываясь, зачем она понадобилась его шефу в столь поздний час. Это он, Горохов, вспомнил о ней в суматохе отъезда на полевой КП и включил ее «Голубцовоз» в общую штабную колонну. Ни Смоляков, ни начальник связи, никто не дернулся – не до того… И вот теперь она вдруг понадобилась…
Галина уже устроилась на ночлег в кузове своей станции, расстелила на мешках с зерном шинель и накрылась тощеньким солдатским одеяльцем. Она ничуть не удивилась, что ее вызывают в столь поздний час к командарму. Она тоже догадывалась о том, что произойдет сейчас в генеральской палатке. И это ее не пугало. Глядя на понурую спину Горохова, шагавшего впереди, она испытывала некое мстительное чувство, с каким идут грешницы на костер. В душе еще не улеглась обида после того вечера, когда Горохов так бесстрастно, так холодно распрощался с ней в номере и ушел к себе. А ведь она ждала его и упросила Дариму уйти на вечер в кино. Она хотела, чтобы они остались вдвоем… «Ну, раз я не подхожу вам, товарищ, капитан, найдутся более серьезные люди, которые меня оценят…» Так или примерно так выстраивался ход ее взбудораженных чувств.
Откинув полог, она вошла в палатку и приложила руку к берету, но Голубцов не дал ей сказать ни слова. Он опустил ей ладони на плечи и притянул к себе.
– Как хорошо, что ты сейчас здесь, моя девочка!
Горохов видел, как сошлись две тени – огромная мужская, и тоненькая, изящная – девичья. Потом погас свет аккумуляторного фонаря, и театр теней прекратился.
Дикая сумасшедшая мысль пронеслась в голове – ворваться сейчас в палатку и застрелить их обоих, а потом себя… Но не зря же он так оттачивал искусство владеть собой, своими чувствами и мыслями. Горохов зашагал прочь от опасного места… Навстречу ему выскочил Бутон, вернувшийся с ночной охоты, и радостно ткнулся мордой в похолодевшие ладони…
…И Голубцова, и Галину снедала одна мысль: «завтра может оказаться последним днем жизни». И никто из них не был застрахован от шального осколка или прицельной пули. И Голубцов, и Галина видели, как уносили труп генерала Михайлова, завернутый в окровавленную плащ-палатку. Теперь же койка командарма была застелена новенькой плащ-палаткой, его возможным саваном. И он возложил на него свою нечаянную ночную добычу…
Через час она выбежала из палатки, запахнув полог. Выпорхнула, как выпархивали ее подопечные из походных клеток. Недалеко от «полуторки» с голубятней прохаживался капитан Горохов. Он хорошо был освещен луной. Галина испугалась, что сейчас он подойдет и что-нибудь скажет – убийственно злое, уничижительное, обидное до слез… Но Горохов не подошел. Дождался, когда она заберется в кузов, повернулся и зашагал к своей палатке, где размещались писари, секретчик, шифровальщик и старшина Бараш с Ланитой…
Стреляться генерал Голубцов передумал. Лучше погибнуть в бою. А если не подстрелят, то спустить курок никогда не поздно. Хотя и не по-христиански это… В роду Голубцовых самоубийц никогда не было…
На подушке осталась Галинина шпилька. Он спрятал ее в портсигар-реликварий.
Утром, узнав, что полковник Смоляков формирует ударный отряд, который отправится в Зельву на прорыв, на захват мостов, если они уже в руках у немцев, Горохов отпросился у Голубцова ехать вместе с бойцами. Голубцов хотел сказать «нет, ты здесь нужнее», но посмотрев в глаза адъютанта, понял, что парня надо отпустить.
– Поезжай. Будешь охранять генерала Карбышева.
Генерал-лейтенант инженерных войск намеревался осмотреть зельвинские мосты и, если они окажутся взорванными, определить, сколько человекочасов понадобиться на их восстановление. Отряд укатил на восток на двух грузовиках в сопровождении трех броневиков БА-20.
Голубцов ничуть не сомневался, что его будут судить. Он даже знал, кто будет главным обвинителем и что именно он поставит ему в вину. Конечно, это будет командующий фронтом генерал армии Павлов, и он бросит ему, подсудимому, такие слова:
«Это вы развалили армию! Родина доверила вам самое мощное свое оружие, самое мощное объединение – 10-ю армию. И где она? Расскажите, как вам удалось всего за пять дней развеять в прах пять корпусов?!»
Голубцов готовил ответную речь. Он даже стал набрасывать ее в полевой блокнот.
«Сколько раз я говорил на всех совещаниях и разборах, что белостокский выступ нельзя набивать до отказа, что он и так, как мешок, который ничего не стоит завязать двумя тесемками – с северного фаса и с южного. А мне давали понять, что это не моего ума дело. Что это высшая стратегия».
«Расскажите, как вы провалили штурмовой рейд конно-механизированной группы товарища Болдина?»
«Как я мог его провалить, если я им не командовал?!
