– Я с ним еще на первой германской познакомился, – рассказывал Карбышев. – На Юго-Западном фронте. Я тогда под Перемышлем дивизионным инженером был. А Смоляков пришел командиром маршевой роты. Попросил у него бойцов копер поднять. Подняли. Я штабс-капитаном был, виноват, толька «капитана» получил, а он – прапор. Угостил его папироской. Стоим, курим. А над нами, над фронтом работ немецкий «таубе» вьется, интересуется, что мы там строим. Смоляков берет у своего солдата винтовку, и с третьего выстрела самолет задымил, улетел. Вот такой он казак был! Он из донских, а я из сибирских. Мы с ним быстро общий язык нашли.
– А я – из волжских, – вставил Голубцов.
– Ну и с тобой мы сговорились. Казак казака…
– Я тут поругал его перед отъездом. Теперь душа ноет. Не попрощался толком.
– На войне не прощаются.
– Может, все-таки поедете в Москву, Дмитрий Михайлович? Я сопровождение выделю.
– Давай договоримся, раз и навсегда, чтобы ты мне этого больше не предлагал. Что я в Москве буду делать? Научные работы писать? Да здесь война, здесь я должен быть со всеми моими инженерами! Я тут нужнее! Понимаешь это?!
– Да мне за вас боязно! Уж столько хороших людей потерял…
– Вот их и помянем! Упокой, Господи, раба твоего воина Александра! Сопричти его с праведниками твоими…
– И прости ему все вольные и невольные согрешения, – продолжил Голубцов.
– Аминь! – сказал Карбышев.
На том разговор и кончили. Голубцов развернул карту, и оба уткнулись в нее… Только она, немая пифия, могла: подсказать, как идти, куда свернуть… Где путь к спасению, к выходу из ада…
– Полагаю, что надо ехать в объезд Слонима, а Зельвянку форсировать намного севернее Зельвы, – предложил Карбышев.
– Наверное, вы правы…
Агнешка ехала на санитарной повозке вместе с обозом кавалерийского полка, в котором служил Сергей Евсеенко, ее МИМ. Она сидела рядом с ездовым – немолодым дядькой с трехсуточной щетиной, а за их спинами стонали и бредили те, кто пострадал в атаках под Кузницей. Слава Богу, Сергея среди них не было. Сергея она увидела в Волковыске. Мимо санитарного обоза проходил эскадрон, и она увидела его в седле. Крикнула и помахала ему. И он услышал и тоже взмахнул рукой. Сорвал с себя пилотку и бросил ей.
И первая мысль была: «Зачем? На память? Как последний привет?!.. Увидимся ли еще когда-нибудь?!» И она стала молиться, сложив ладони лодочкой… А потом долго нюхала пилотку. Она пахла Сергеем. Агнешка надела ее на себя. Кто же знал, что эта пилотка сыграет потом роковую роль?!
Стихотворные строчки рождались сами собой…
Полк Сергея шел в Зельву, и санитарный обоз с Агнешкой тянулся следом. Тяжелораненых оставили в Волковыском госпитале. Ходячие – на костылях и на своих двоих – стояли на обочине и умоляли забрать их с собой. Ясно было всем, через считанные часы сюда войдут немцы. Но машины проскакивали мимо. Никто даже не притормозил – боялись потерять лишнюю минуту. Отчаяние нарастало. Тогда раненые, взявшись за руки, перегородили шоссе. К ним приближалась трехтонка. Сердце у Агнешки замерло – неужели не затормозит? Водитель отчаянно сигналил: «Прочь с дороги!». Но раненые стояли, крепко сцепив руки.
Удар!
Треск костылей и костей. Крики. Тела разлетились в стороны, люди корчились на мостовой… Грузовик, не снижая скорости, помчался дальше.
– Сволочь! – потряс ему вслед кнутом ездовой. – Чтоб тебя распундырило, падла!
Агнешка спрятала лицо в ладони. О, Волковыск! Таких трагедий ты не знал…
Всю дорогу до самой Зельвы перед ее глазами стояла эта страшная картина. А ездовой изобретал страшные мучения для шофера-убийцы. Чтобы забыть этот ужас, Агнешка переключилась на стихосложение.
При въезде в Зельву их колонну атаковали немецкие самолеты. Невзирая на красные кресты на крышах тента, они сбросили серию бомб. Это произошло так быстро, что ни ездовой, ни Агнешка не успели соскочить с облучка. Слепая яростная сила вышвырнула их в обочину. Ездовой со сломанным хребтом жадно хватал воздух, извивался, кричал благим матом. Но Агнешка ничего не слышала. Она стояла на коленях и ее рвало. Только тут до нее дошло, что это – война, а не игра в шевалье и его маркитантку…
От контузии, от тяжелого сотрясения мозга она лишилась слуха и речи. Вместе с покалеченным ездовым ее отнесли в ближайшую хату и уложили в сенях на чистые дерюги. Хозяйка хаты голосила:
– Ой, боженька, родненький! Как же люди страдают!
