С высоты поднятых аэростатов немцы засекли поворот штабной колонны с главной дороги на юг, вдоль Зельвянки, и за два часа, пока машины пробирались по проселкам и лесным колеям успели устроить в Клепачах мощную засаду, пригнав сюда мотоциклетный батальон, противотанковую батарею и десантированную в Озернице пехоту. На вершинах холмов они успели устроить пулеметные гнезда, а местных жителей выгнали на дорогу, и за их спинами расположили противотанковые пушки… Потом им же, селянам, пришлось зарывать в землю окровавленные тела. Из «тридцатьчетверки», которую поджег гранатометчик, они достали и похоронили тела четырех человек. Один из погибших, как установили по оказавшимся при нем документам, был генерал-майор Хацкилевич. Его удостоверение личности кто-то спрятал на чердаке школы… Немецкие десантники добили раненых и у прибрежного обрыва расстреляли сдавшихся в плен. Потом офицер, очевидно, из русских эмигрантов, ошеломил и без того перепуганных сельчан:
– Немецкое командование поздравляет вас с освобождением от большевизма и приказывает закопать уничтоженных большевиков. Три часа – и чтобы духа большевистского не было! Невыполнившие приказ будут строго наказаны, – и язвительно запел: «Ложись, проклятьем заклейменный…»
Отдельно положили и генерала Хацкилевича, набросав ему в могилу советские купюры. И еще какого-то генерала положили рядом. Остальных разнесли по лесным ямам за околицей, там и прикопали.
Пленных набралось около сотни.
Отпев убитого ездового, отец Николай побрел к себе домой… Он и сам не ожидал, что этот случай в казачьей сотне так больно отзовется в душе, так сильно тронет сердце. Вроде не кисейная барышня, не институтка какая, седой муж, закаленный жизнью, а так расстроиться из-за пустяковой стычки.
Утром подошел он к спешившейся сотне, хотел порасспросить нынешних казаков про житье-бытье, узнать, нет ли земляков с Хопра. Хотел рассказать при случае про свой родной уссурийский полк, про бои в Маньчжурии. И только завязал разговор, как откуда не возьмись выскочил политрук эскадрона, длинноносый черт: «Отойдите, папаша! Здесь нельзя! Здесь воинская часть!»
Вельзевул тебе папаша! «Часть воинская…» Ты сначала по-русски научись говорить! Воинская часть, это часть во-и-на: рука, нога, задница! А сотня, эскадрон, полк – это войсковая часть, часть войска.
Отец Николай, конечно, спорить не стал, отошел за обочину, а когда сотня тронулась в путь, осенил ее своим наперсным крестом. В первый же день войны он принял на себя добровольное «воинское послушание»: творил крестное знамение вслед проходящим колоннам и произносил: «Спаси, Господи, люди твоя, благослови достояние твое, Победу на супротивные даруя…» А вчера поднялся на Храмовую гору и с ее высоты осенял переправы все, какие есть – от железнодорожного моста до мельницы и далее в сторону Горно, где немцы разбомбили недостроенный аэродром. Делал он это по своему разумению личного воинского долга, по велению души и сердца…
После стычки с политруком ушел он домой и загрустил. Ни чай не порадовал, ни канарейки, ни глубокая молитва перед любимой местночтимой иконой – образом Богородицы, именуемой Иверско-Афонскою Вратарницей[17].
Вдруг почувствовал нарастание той загрудинной боли, которую он дважды испытал перед приближением каждого из инфарктов. Врач тогда сказал: «теперь соблюдайте себя особенно. Третий инфаркт может быть роковым».
И вот на тебе! Похоже, что и третьего не миновать… Боль за грудиной все обострялась и обострялась, а под вечер так прихватила, что и воздуха не глотнуть. Видать, призывает Господь! Зовет на Страшный суд, на воздушные мытарства… Заждалась, наверное, и жена-покойница, Марина…
«Марина, душа моя, ты первая проторила этот скорбный путь. Идти за тобой – совсем не страшно».
И отец Николай, как только слегка отпустило, стал готовиться к неизбежному. Первым делом вынес во двор горшки с фикусом и геранями (Марина, покойница еще сажала). Пусть растения заберут потом прихожане. Кот, носивший, как и половина его хвостотых собратьев, имя Васька (изначально – Василиск), не пропадет и без него – ему и церковных мышей хватает, и огородных землероеек. Канерейки! Выпустить на волю? Пропадут в лапах того же Васьки. Подарить кому? Да хоть тому же соседу раввину Самуилу… Ложки, плошки, поварешки – это все прихожане заберут… Кобыла Понька достанется псаломщику, она у него в конюше и стоит. Иконы, вот что важно! Три больших образа в резных киотах он перенес в церковь, остальные – пядницы, а также семисвечники, лампады – это тоже прихожанам на память.
Что еще? Ах, да, бумаги… С бумагами надо порядок навести. Ценных бумаг у него сроду не было. Были только драгоценные – и это в первую очередь письма от Марины, которые она писала ему на фронт в Маньчжурию. Эх, как жалко расставаться с ее милой словесной вязью! Перечитываешь, будто живой ее голос слышишь! Но придется… Не хочется, чтобы попали они в чужие руки…
