Ушла, как будто для того, чтобы не мешать растить детей, чтобы не отвлекать Ксюшу своими немочами от главного… Чтобы не быть никому в тягость. Чтобы не отвлекать меня от литературных дел… Ушла тихо и деликатно.
Иногда на каком-нибудь веселье, на празднике жизни кольнет, как сердечный приступ: ну, почему все это не для тебя? Почему тебя нет? Как я устал без тебя…
Невозможно привыкнуть к мысли, что Марины у меня больше нет. Что я ее никогда не увижу, не окликну, не рассмешу, не обниму…
Никто не окликнет: „Ник, пойдем чайку попьем!“
И все равно она где-то рядом, я ощущаю даже, как движется она за непроницаемой стеной параллельного мира (если только этот мир не моя память), и все надеюсь, надеюсь, что однажды эта стенка где-то прервется на один только шаг, и мы тут же встретимся. Иногда мы перестукиваемся с ней, как подают весть о себе заключенные в разных камерах. Сквозь завесу строжайшего режима секретности, разделяющую мир живых и мир мертвых, она постоянно посылает мне знаки. Я уже научился понимать наш код. Я читаю знаки от нее. Наши парольные слова: Тадж-Махал, миндаль, Сварог, Амара… Только я знаю их смысл… Она обрушила на нас из своего занебесья букеты новых впечатлений и путешествий (всегда знала, чему мы больше всего рады). Только за один год после ее ухода мы с дочерями побывали в Париже, Стамбуле, да еще на Кипр сплавали. Это все она подстроила со своей всесильной небесной высоты…
Помимо тоски снедает непреходящая обида за нее – ну, кто так безжалостно лишил ее счастья любить своих малышей, дожить до старости? Ну почему ей так не повезло?! Иной раз дух перехватывает от несправедливости: ну за что ее так?! Праведную, красивую, умную, любимую и любящую – остановили сердце, закопали в землю… Знаю, что такими мыслями прогневаю Создателя, но не могу найти утешительного ответа на свои крамольные вопросы…
Удивительно, какие пустяки могут напомнить о ней остро и больно… Ее вещи в ящике комода: бусы, записные книжки, карандаши, шароскоп – заглянешь в стеклышко и увидишь ВалиВанну, ее маму, лежащую в море на надувном матрасе, счастливейший миг жизни… После смерти мамы Марина заглядывала в этот шарик с грустью и недоумением – неужели это все, что осталось от мамы?!
Входишь теперь в пустой дом, и с неосознанной надеждой ищешь ее глазами – а вдруг она в той комнате или на кухне?! Иногда кажется, что если быстро и резко обернуться, то можешь увидеть ее за спиной.
Жизнь торопливо и неустанно забрасывает память о ней новыми делами, впечатлениями, эмоциями… Но я буду помнить ее всегда, я вспомню все!
И буду спасать память о ней от забвения, от истаивания. Надо немедленно воскрешать ее улыбки, ее мысли, ее суждения, ее словечки, ее прошлое, ее характер, ее любовь, ее свет…»
В печь все это, в печь, в печь!..
Клонясь к земле, идя к закату, когда уже ясно понимаешь, что никакого особенного будущего впереди нет, когда впереди маячат старческие немощи да могильный холмик, особая отрада души – оглянуться назад и увидеть, осознать, что большая часть жизни прожита не зря и прожита красиво. Вот тогда и начинаешь жить прошлым, хотя жить с повернутой за спину головой нельзя. Но все же, но все же…
Друг мой загробный, Дева моя ненаглядная…
Она умерла у него на руках – не удержал! И глаза ей закрыл, и прядку волос срезал, и иконку святителя Николая на грудь положил, как просила, и сам отпевал, давясь от рыданий. Никому не передоверил проводить ее в последний путь…
С голубым дымком все улетело в небо, к Марине… Она там прочтет.
А пока написал три письма все своим внучкам, марки советские наклеил, дойдут без всяких почтовых подозрений, ни из-за кордона, чай!
К своей последней ночи он готовился с особым тщанием, помыл власы и бороду, постелил шелковое белье, сам переоделся в чистое исподнее. Лег с наперсным крестом. Крест-то кому передать? Оскудел клиром храм, даже дьякона своего нет, приглашать приходится. А может, в алтаре крест оставить? Так и не решил…
Ох, суета сует… Сколько неотложных мелких дел надо сделать, чтобы покинуть сию хлопотливую юдоль со спокойной душой?
