Он разжег самовар и стал бросать в трубу письма – конвертик за конвертиком с царскими еще марками. «Ничего, – утешал он себя, – скоро сами свидимся».
Долго вертел в руках свой походный дневник. Ничего интимного в нем не было. А кому он нужен-то? Разве что в библиотеку отдать, или в семинарию переслать, в архив какой-нибудь? Жечь не стал. Отложил. А вот эту школьную тетрадочку непременно надо сжечь. Она и в трубу легко войдет… Эти тонкие странички, вместили в себя всю боль и горечь, которые он пережил после ухода Марины в небытие. Записывал он туда свои мысли и чувства, чтобы на душе легчало. Тридцать лет вместе, это не еж чихнул. Он никогда не называл ее ни «боевой подругой», ни «женой», ни половинкой, ни «матушкой». Не было такого слова, которое могло бы обозначить родство их душ.
«Марина! Жена ты моя загробная…
Господь отпустил тебе всего полвека, и ты отдала все отпущенное тебе время всецело мне, дочерям, внукам. Всё, всё – до последнего денечка, до последнего часика… И ведь ни одной сединки в твоих волосах не было!
И вот больше нет такого человека – Марины Викторовны Башкатовой. Как это невероятно, но нет… Осталось только имя. Остались только гены ее – в дочерях и внуках. Остались только ее улыбки на фотографиях… Остались ее книги… Остались ее недомазанные кремы, недопитые лекарства, недоношенные платья, недонизанные бусы, недочитанные книги, а, главное – недолюбленные дети… Вот и иглы остались со вдетыми ее рукой нитками. А нить судьбы ее – оборвалась…
И не осталось на этой планете ни единого следа твоих легких ног…
О, это великолепное презрение мертвых к суете сует, ко всем скоротечным мелочныv житейским делам! Какое великолепное пренебрежение миром вещей – ничто не нужно! Отринуто все и навсегда! Только вечность! Только память!
Вдруг все что, с нами было, наша общая жизнь осталось за каким-то непроницаемым бронестеклом, которое с каждым днем тускнело, размывая матовой нерезкостью все то, что с нами было и, казалось, пребудет, по крайней мере в памяти, вечно. Стало вдруг трудно вспоминать… Это „стекло“ и есть время…
В жизни пугает не смерть, а ее бессмыслица: вот живет человек 50–70 лет – а потом вмиг рассыпается на атомы. А значит все самое дорогое, возвышенное оказывается призраком, подлой обманкой. Кто-то сказал: „Если все тонкие движения нашей души – это только электрохимические колебания нервных волокон, тогда и убить не страшно. Как с этим жить?“ Она любила повторять: как обидно – только начинаешь что-то понимать в этой жизни, и уже надо уходить.
Я не верю, что Там ей будет лучше. Она так любила своих детей. И ничего более важного, возвышенного, радостного для нее не было и быть не может… Здесь, именно здесь она была в раю, который сама же и создала…
Она часто повторяла мудрую притчу про шагреневую кожу. Она остро чувствовала, что ее жизнь сокращается, подобно шагреневой коже. Наверное, и в самом деле исполнилось слишком много ее желаний.
Она покидала сей мир красиво. Навестила, будто попрощалась, гробы своих предков на петербургском Новодевичьем кладбище. Успела обновить памятник на могиле матери и бабушки. Совершила трехдневное паломничество в Жировицы. Прослушала напоследок грандиозный реквием Баха.
Подписала все банки со специями, чего никогда раньше не делала:
– Ведь ты же без меня потом ничего не найдешь.
Такие проговорки о нашем грустном будущем у нее проскальзывали в последний год… Не спешила покупать новую шубу, ибо уже не верила в свое долголетие. Величие мертвых в том, что они отрешились от этой муравьиной унизительной житейской суеты.
Такое ощущение, что я остался на бренной земле, чтобы завершить наши общие житейские дела, а также увековечить ее память и скорее к ней. И так заждалась, наверное… Я единственный на всем белом свете (даже дочери не в счет), который так знает тебя и помнит. Получается (да простится мне столь самомнительное заявление), но она явилась на этот свет специально для меня, чтобы продлить мой род, чтобы быть самые главные годы моей жизни рядом со мной.
Вот и отцвели твои хризантемы…
И твержу я себе в утешение только одно: ведь все это было, было, было!..
И эта непривычная пустота – черная дыра – за левым плечом. Так привык к этому удивительному ощущению, что у тебя вместе с ней есть дополнительный мозг, еще одна память, вторая голова.
Невольно обращаюсь к ней мысленно – „А ты помнишь?“
Ее нет и никогда уже больше не будет… От этой мысли можно свихнуться.
Она ушла, как будто за тем, чтобы прикрывать нас с неба. Как будто поняла или ей дали знать, что нам грозит опасность и она ушла спасать, прикрывать нас с горних высот…
Господь отпустил ей всего полвека, но она успела сделать самое главное – благословить в полет по свету три новые детские души, помочь их появлению всей душой и сердцем, направить их полет.
