Потом приехали сельчане, уложили тела мучеников на телегу и отвезли к храму. Пришел местный милиционер, отругал отца Николая за то, что тот не оставил тела на месте преступления, написал протокол и уехал на мотоцикле.
В тот же день отец Николай предал тела друзей земле, и, потрясенный до глубины души, уехал на попутной машине сначала в Гродно, а потом в Зельву. Он так никогда и не узнал, что произошло на самом деле.
А произошло вот что: в ночь на 22 июня штаб 188-й стрелковой дивизии потерял телефонную связь с батальонами, находившимися возле границы. Дивизионные связисты, отправленные на ремонт линии, обнаружили обрыв провода на окраине поселка Ланкялишкай. Это был не просто обрыв, а умышленный вырез на целых десять метров. Диверсия произошла в двухстах метрах от поселковой церкви. Именно сюда нагрянули чекисты из штаба 188-й стрелковой дивизии. Разумеется, никто из святых отцов ничего вразумительного рассказать им не смог. Их тут же назначили «бандгруппой церковников», которая, из «религозного неприятия советской власти, совершила враждебное действие». Всех троих отвели в лес. По великому счастью, чекисты не узнали, что в клуне спал «четвертый член бандгруппы», приехавший из Зельвы. В лесу же начались «допросы с пристрастием», после которых никто из троих обвиняемых в живых не остался. А через два часа грянул гром, и содрогнулись небеса – началась война.
Много лет спустя в США один из эмигрантов, бывших таутининков, публично похвастал, что это он перерезал провода в поселке Ланкялишкай.
Отец Николай проснулся от крика соседского петуха и очень удивился, что все еще жив. И даже огорчился, что Господь не прибрал его, приуготовленного, минувшей ночью.
Не сподобился!
Сияло утреннее солнце, и блики его, лучи пробивались через кухонные окна под дверь опочивальни.
«Но ведь все вчера говорило за то, что отойду к Господу! И вот на тебе! Прямо воскрешение какое-то…»
Он облачился в любимый серый подрясник, надел скуфейку и пошел в церковь читать утреннее правило. Сосед-раввин раскачивал за оградой влево-вправо чугунный утюг, раздувая угли. Он приветливо окликнул из-за плетня:
– Доброго здоровьичка!
– И вам не хворать!
Было восемь утра, когда отец Николай отправился на Храмовую гору, прокладывая себе извилистый путь в толчее красноармейцев, повозок, грузовиков, зарядных ящиков, артиллерийских упряжек… Голову от пекучего солнца прикрывала соломенная шляпа-брыль, на груди сиял наперсный крест.
С легкой одышкой поднялся он на вершину горы, где теперь торчали каменные осколки разбитого храма. Вспомнил, как неделю назад заглянул в костел-казарму. Его визит к командарму не остался незамеченным местным зельвенским начальством, и когда он попросил разрешения побывать в костеле, дежурный по артполку сам отправился его сопровождать. Отец Николай очень удивился, увидев вдоль стен трапезной четырехъярусные нары, застланные армейскими одеялами. Дневальный стоял под ажурным навесом царского места, как под постовым грибком. В алтаре висели три портрета: повыше лик Вождя народов, по бокам и поменьше «образа» наркома Тимошенко и «первого маршала» Ворошилова. «Святая Троица» – усмехнулся про себя отец Николай. Разумеется, храм был осквернен многими непотребствами, и его полагалось заново освящать.
А теперь и эта забота отпала, поскольку теперь надо было заново возводить стены трапезной и купол, и всю алтарную часть, и звонницу… Кому теперь это под силу? Местные власти только рады – немцы убрали «памятник культа» да еще столь приметный.
В руинах, словно воробьи, прыгали мальчишки, пытаясь отыскать что-нибудь пригодное для их игр.
Слава Богу, что бомбы попали в пустой храм, солдаты были уже внизу по тревоге – и кровь не обагрила его камни. Отец Николай поднялся на самую высокую точку руин. Отсюда открывался раздольный вид вдоль всей Зельвянки; на леса, в которые она ныряла и из которых снова выбегала; и на всю Зельву, пригожий городок в садах, колокольнях, куполах, черепичных и драночных кровлях…
Войска все прибывали и прибывали, сверху хорошо было видно, как взмыленные кони тянули орудия, как тащились неровные расплывшиеся колонны пехотинцев, как расползались, словно лесные клещи по укромным углам, выкрашенные в цвет травы танки…
Отец Николай поднял свой крест и стал осенять им пусть и не христолюбивое, но все равно родное русское войско. Он призывал Бога помочь ему в этом походе. Читал вслух «Живые в помощи…» и «Спаси, Господи, люди твоя, и благослови достояние твое победу на супротивные даруя…» Это единственное, чем он мог помочь всем этим людям, обреченным на смерть, на плен, на безвестность…
Он услышал за спиной громкий шорох битого камня и громкий возглас:
– Ферфлюхте!..
Обернулся… В руинах стояли два немецких солдата и настороженно его разглядывали. Откуда они тут взялись, когда внизу столько советских войск?!
– Wahrscheinlich ist es eine Art Signalgeber… Bedingte Zeichen liefert (Наверное, это какой-то сигнальщик… Условные знаки подает), – сказал один из них.
– Ja, das ist russischer pop (Да, это русский поп).
