Сегодня никто не скажет, в чьих головах зародилась эта горячечная идея – вырвать у 10-й армии ее ударный сердечник – 6-й мехкорпус Хацкилевича – и бросить танки вместе с конниками в «наш последний и решительный бой»! Не последний, конечно, но слово из песни не выкинешь. Фактически контрудар оказался и первым и последним в боевой истории 6-го корпуса. Но дело ведь не в нем одном. Вся 10-я армия после этого скоропалительного наступления пошла под откос.
Голубцов на всю жизнь запомнил эти три буквы КМГ – конно-механизированная группа. Маскировочное слово «группа» надо было понимать как «армия». Не каждая армия на Западном фронте обладала такой ударной мощью как эта «группа», сколоченная из танковых и конных дивизий.
Да, он хорошо знал, что такое КМГ. В академии не раз втолковывал своим слушателям: «Задача конно-механизированной группы заключается в том, чтобы после прорыва вражеской обороны общевойсковыми соединениями вступить в сражение через созданную ими брешь. Войдя в прорыв и вырвавшись на оперативный простор, развивая стремительное наступление в большом отрыве от главных сил фронта, внезапными и дерзкими ударами КМГ уничтожает живую силу и технику врага, громит его глубокие резервы, нарушает коммуникации».
Сама идея немедленного ответного контрудара вспыхнула во многих головах, едва пришла весть о мощном и наглом немецком вторжении. Это был рефлекс – тебя ударили, дай немедленно сдачи, да так, чтобы… Такова была первая реакция Вождя, таковы были первые телодвижения московских стратегов над картами Бреста и Белостокского выступа. А как могло быть иначе? Ведь тебя ударили публично, на глазах всей Европы и всего мира. И вся Европа, и весь мир знает о несокрушимой мощи Красной Армии, и пролетарии всех стран гордятся ею. Так, значит, надо немедленно дать по носу зарвавшемуся агрессору! Это политически правильная, естественная мысль будоражила всех, кроме тех, кто уже вовсю воевал в приграничном сражении и хоть немного понимал всю сокрушительную мощь внезапного и хорошо продуманного вражеского удара. Именно там, на Буге, Нареве, Немане, командующие 4, 10 и 3 армиями, генералы Коробков, Голубцов и Кузнецов глубоко и остро осознали, что сейчас жизненно важно зарыться в землю, зацепиться за изломы линии Молотова, за доты пусть недостроенные, и удержаться, выстоять, отбиться… Да, вместо бетонных уступов – укрепрайонов – оборону пришлось упирать в берега реки Нарев, чтобы обеспечить хоть какую-то устойчивость. Но приказ о контрнаступлении выбивал из-под ног и эту зыбкую опору. У всех трех командармов вытянулись лица, когда они получили приказ о немедленном контрнаступлении.
Побледнел и Голубцов – то ли от негодования, то ли от гибельного предчувствия.
На исходе рокового дня за двадцать минут до полуночи бодистки штаба 10-й армии приняли ленту, подписанную командующим Западным фронтом генералом армии Павловым. Телеграмма была адресована генерал-лейтенанту Болдину, представителю штаба фронта в 10-й армии.
Болдин передал ленту Голубцову, и тот стал яростно тереть виски, чтобы не сказать ничего лишнего, ничего непечатного… Зато командарм-4 Коробков разразился тирадой от души, благо, что при нем не было никаких представителей, был только начальник штаба полковник Сандалов, который и сам мог бы продолжить характеристику минских штабистов теми же словами.
