– Может, мессир Томас и черная кость, господин, благородством он не обременен, уж наверняка, и коли попытался бы якшаться с нами, простыми солдатами, то посеял бы сомнение в его способности командовать. Он командовал, и мы повиновались. Он взял командование на себя и доказал свое достоинство, милорд.
Дворяне переглянулись. Мёлон в тревоге ждал, все еще вытянувшись в струнку, не осмеливаясь даже глядеть на этих могущественных людей из страха проявить несубординацию.
Наконец молчание нарушил Анри Ливе:
– Мёлон, ты сражался обок своего господина, как и люди, сопровождавшие тебя сегодня.
Мёлон замялся. Всякому ведомо, что он служил Жану д’Аркуру и его батюшке. Неужели то был вопрос?
– Не понял, господин. Простите.
– Все просто. Такой ли мессир Томас человек, за которым последуешь ты и твои солдаты – все вы, такие бывалые? В бой?
Мёлон помедлил, прежде чем ответить. Англичанин для него никто. Никакой преданности. Но он спас Гайара от бичевания, заслужив его верность. И Мёлона. Надобно верить в человека, подвергающего тебя опасности.
– Я думаю… мы все пошли бы, господин. Истинно, мы последовали бы за мессиром Блэкстоуном.
Теперь, когда Томас и Христиана причастились радости близости, она приходила по узкой лестнице, грубые ступени которой заглушают любые шаги. Медлила и глядела вдоль коридора: все ли спящие в дверях повернулись к ней спиной или свернулись клубочком на каменном полу, скорчившись во сне. И несколько коротких шажочков до покоя Томаса. Их ночи закружились в вихре неустанной, безоглядной страсти, уносившей их за пределы всяких тревог о разоблачении. Лишь холодный приход каждого рассвета напоминал им, как опасно быть обнаруженными. Им было неведомо, что Бланш д’Аркур знала о каждом мгновении их близости и, в свою очередь, вела деликатную игру против мужа. Дальше ее терпимость не простиралась, но она знала, что он и остальные планируют использовать Блэкстоуна в своих интересах. Она еще не знала, какие козни они вынашивают, но едва план сложится, у Томаса и Христианы почти не будет возможности продолжать свои противозаконные любовные утехи. Это лишь вопрос времени.
Высунув змеящиеся раздвоенные языки, черти пожирали кувыркающиеся тела грешников, будто бешеные псы младенцев. Лестница в небо пронзала преисподнюю, где держали несчастных, цеплявшихся за землю и раздиравших пальцы в кровь, когда их уволакивали в недра земные. Жалобные вопли о прощении были слышны почти въявь, а взоры их обращены к безмятежной красоте Бога, чья простертая длань благословляла всех окружавших его добрых людей и ангелов.
Блэкстоун не представлял, когда написаны были фрески на стенах часовни д’Аркуров, но мерцающий свет свечей заставлял фигуры гоняться друг за другом по стенам как живые. Образы поблекли, но еще были достаточно отчетливы, чтобы показать впадение рода людского в немилость и вечное проклятие, ожидающее грешников. Раскайтесь, возглашали ангелы, и будете возлюблены Господом. Блэкстоун и Христиана сидели, съежившись, в холодной, сырой часовне. Сквозь высокие узкие окна не пробивалось ни лучика света, и только чадящие свечи тщились одолеть кромешную тьму. Накинув плащ на плечи Христианы, дрожавшей от холода, несмотря на толстое шерстяное платье, из своего рассудка он холод изгнал.
Христиана убедила его, что они должны явиться пред очи Божьи, дабы просить прощения за свое прелюбодеяние и принести клятву пред алтарем, что их страсть – продолжение их любви друг к другу.
Убедить было непросто.
Она молилась, и по мере того, как ее признания Всемогущему перечисляли ее низменные чувства, заставлявшие Христиану опускать голову все ниже и ниже, Блэкстоун, напротив, приходил во все большее возбуждение. Смертный ли это грех – совокупиться во храме, или геенна огненная опалит ему задницу? – гадал он.
Христиана поднялась с коленей, зардевшись от радости, что удалось снять бремя с души.
– Священнику мы исповедаться не можем, – сказала она. – Жалованье ему платит господин д’Аркур.
– Я не намерен исповедоваться никому и ни в чем. Вожделение – часть моих чувств к тебе. Я бы возлежал с тобой день и ночь напролет, если бы знал, что нас не обнаружат. Да где там – твои крики в подушку могут и мертвого поднять.
– Томас, – прошипела она с гневно пылающим взором, – прояви хоть чуточку уважения к месту, где находишься! Не позорь меня еще больше.
– Нет позора в капельке удовольствия, Христиана. Бог все ведает о нас и наших поступках.
В это утро он не вышел в холодный предрассветный час во двор. И уже сожалел, что уступил ее настояниям молить Господа о прощении.
– Ты посетишь со мной мессу в День Рождества Христова, Томас, – заявила Христиана. – Этого ждут.
Для Христианы страх Божий был вполне вещественным чувством, но Блэкстоун считал, что их взаимное притяжение отвращает гнев Господень.
– Я не пойду к мессе. Я еще не готов простить Бога.
Свет свечей заливал их теплым сиянием, но он увидел, как Христиана побледнела и осенила себя крестом.
– Это богохульство, – шепнула она.
