– У странствующих по дорогам – жестянщиков и монахов, купцов и старьевщиков – баек в достатке. И твое имя уже славится. Ты диковина, Томас Блэкстоун. – Протянув ноги к огню, д’Аркур почесал одного из псов за ухом. – Ты куда сложнее, нежели я считал. Ты сжигаешь и убиваешь, но не позволяешь насиловать женщин и убивать детей. Ты лишен родословной и насмехаешься над нашими представлениями о рыцарстве. Однако же следуешь им.
Они покинули замок д’Аркур с запасом провизии и мешком серебряной монеты, предоставленным д’Аркуром в качестве приданого Христианы. Бланш и Христиана обменялись обещаниями скоро свидеться, женщины пролили свои слезы и призвали священника д’Аркура, дабы благословил их на благополучное путешествие домой. Охранительную длань Господню подкрепили еще десятком воинов, коим надлежало следовать за ними в пристойном отдалении, а затем повернуть вспять, когда их подопечные подъедут к Шульону.
– Нам бы следовало остаться, Томас, – заметила Христиана. – Нынче Рождество, и это был мой последний шанс повидаться со всеми.
Блэкстоун бросил взгляд на нее. Она выглядела достаточно счастливой, но кто же знает этих женщин? Не дуется, что уже хорошо, и не поджимает губ из жалости к себе, что еще лучше.
– Я знаю, ты не любишь танцевать и, наверное, малость завидуешь господам, декламирующим красивые вирши, но они утешительны для души, как молитва, вознесенная в смирении, – продолжала она, не переводя дыхания. – А еще надвигается ненастье, я верно чувствую, и мой плащ промокнет. Уж лучше бы погода склонилась или туда, или сюда. Дождь или снег. Все не так, как надо. А ты знаешь, что на юге этой осенью пропал весь урожай? Лило ливмя. Будет голод.
Он знал. Потому-то д’Аркур и изложил ему свой план. Чем дальше к югу, тем ожесточеннее конфликт. Соперничающие командиры, воюющие на одной и той же стороне, дерутся за каждый город и замок, а солдаты французского короля ведут беспрестанные бои от цитадели до цитадели в незатихающих распрях. Д’Аркур проведал, что в городе Сент-Обен утвердили местный монетный двор, сколотив большую денежную сумму – скорее всего, для платы одному из французских гарнизонов. Если Блэкстоун со своими воинами изыщет способ проскользнуть между противоборствующими сторонами и подмять монетный двор или перехватить деньги при перевозке, он радикально подорвет способность французского короля платить своим войскам на юге. Может ли быть лучший способ послужить собственному королю, воспрепятствовать врагу и заручится столь нужными деньгами для своих людей? Этот план чреват опасностями, но все-таки заслуживает внимания Блэкстоуна.
Однако Христиана была еще не готова избавить его от своих ласковых попреков.
– И Генри в Аркуре был в безопасности. В уюте и тепле. Марсель – просто чудо! Прямо моя десница. Нет, моей десницей была Бланш; он же был шуйцей[32]. Мне будет его недоставать.
Пребывание в Аркуре научило Томаса терпению, и он понимал, что просит от нее слишком многого. Он помалкивал, наблюдая за ее губами, ничуть не меньше искушающими его и когда она говорила, и когда целовала. Блэкстоун придержал коня. Христиана даже не заметила. Ее монолог продолжался еще несколько шагов, прежде чем она сообразила, что мужа рядом нет.
Он оглянулся на телохранителей эскорта, следовавших за ними в нескольких сотнях ярдов позади. Они тоже остановились, глядя, что собираются предпринять их подопечные.
– В порядке ли дитя? – внезапно встревожилась Христиана.
Спеленутый Генри лежал в своей колыбельке, привязанной с одной стороны вьючного седла, уравновешенного с другой сундуком с платьями Христианы. Ребенок не издавал ни звука, и Блэкстоун заключил, что колышущаяся поступь иноходца ничуть не хуже покачивания колыбели. Он устремил взор вдаль, озирая голые сучковатые леса.
– Когда я выхватил тебя в лесу из-под носа у тех богемцев и мы едва не утонули, ты была вздорной, как крестьянский терьер-крысолов; а когда ухаживала за мной, ты была отважна и самоотверженна, приглушив собственное горе. Но с той поры, как ты оказалась в компании Бланш, это было как прилив, гонящий воду вверх по реке. Темные воды поглощают все, что когда-то там было. И с тобой то же самое. Ты стала домоседкой, утопающей в потоке ветреных сплетен и шикарных одеяний.
– Томас, я провела… – запротестовала она, насупившись.
