Когда он переступил порог, она тихонько дула на шнурок, к которому было привязано не меньше дюжины цветных ленточек, покачивавшихся над маленьким свертком, спеленутым в колыбельке. И нашептывала утешительный звук, способный утихомирить даже самое дикое сердце. Вот только у него при виде нее сердце зачастило. Он шелохнулся, и Христиана обернулась; выражение испуга тотчас уступило место удивлению и радости, и она подбежала и прыгнула на него, накрыв его губы своими с их незабываемым вкусом. Прошептала его имя дюжину раз, а потом опустила ноги на пол, глядя на него снизу вверх, держа его лицо в своих ладошках, и провела пальчиком по его шраму.
– Томас, мой возлюбленный муж! Я так скучала по тебе и каждый день молилась о твоем благополучном возвращении. – Она потянула его за руку. – Пойдем, пойдем, посмотри на своего сына.
Подняла спящего младенца из колыбельки и отдала ему спеленутое дитя. Блэкстоун неуклюже держал его подальше от себя, и по сравнению с крохотным свертком его руки казались здоровенными, как зерновые лопаты.
– Он как каравай хлеба, – проронил озадаченно. Поднес ребенка к лицу и понюхал. Повеяло деликатным запахом, не встречавшимся ему еще ни разу.
– Я его только что покормила, – сказала Христиана, бережно беря дитя из его рук. Поцеловала младенца в лобик, и Блэкстоун увидел, что она сама как ребенок с новым котенком.
– Здесь есть кормилица? – удивился он, потому что служанок в замке Аркур отродясь не было.
– Его покормила я. У меня довольно молока для каждого ребенка в Нормандии, – без намека на стыдливость сказала она с шаловливыми искорками в глазах.
– Как мы его зовем? – спросил Блэкстоун, воображая, как ребенок сосет ее грудь, лежа у нее на руках, а она гладит его личико и воркует нежную колыбельную. И пожалел, что этот ребенок – не он.
– Генри – в честь твоего отца, Гюйон – в честь моего – и Жан – в честь крестного.
Блэкстоун сообразил, что даже не знал имени ее отца. И то, что узнал его именно сейчас, сделало обстоятельства его гибели еще больнее, чем прежде. Христиана заметила тень, набежавшую на его лицо.
– Неужели я сделала неправильный выбор?
Томас быстро оправился.
– Нет, он идеален. Генри Гюйон Жан Блэкстоун. Просто сразу и не выговоришь, – соврал он, чтобы скрыть озадаченность. – Надеюсь, я запомню.
Он развеял ее хмурый вид улыбкой и, наклонившись к миниатюрной девушке, ставшей его женой и матерью его ребенка, поцеловал ее. И потянулся к младенцу.
– Ты грязный, – возразила она, выставив руку поперек его груди, как заставу. – От тебя разит лошадиным потом и сальной кожей. – А потом, поцеловав его в губы, шепнула: – Мы должны принять ванну.
Следующие дни были вольготными. Они часто занимались любовью, и напряжение командира, заботящегося о благосостоянии подначальных, уступило место тягучим ночам после вечерни, когда она возвращалась после молитв и удовлетворяла взаимное вожделение, дабы еще больше времени проводить в молитвах, прося о прощении за сладострастные помыслы и деяния. Блэкстоун о молитвах и слышать не желал, да и ее заклинал не молиться за него, иначе она не будет выходить из часовни до самого утра.
