Скоро последовала волна истовых молитв, когда монастырский колокол отбивал время для богослужений днем и ночью. Блэкстоун был благодарен за это. Это направляло умы горожан на одно, снижая опасность паники. Томас строго-настрого приказал ворота Шульона не открывать, пока чума не минует. Поначалу он опасался паники, но все его выслушали, и совет поддержал его. В городе имелось два хороших колодца и достаточно провизии на несколько недель вперед. Если кто-нибудь заболеет, его поместят в специально выбранный для этого изолированный дом.
– Как мы можем защитить Генри? – спросила Христиана.
– Брат Симон велел мне напоить воздух благовониями. Используй те зелья, что у тебя есть. Он сказал, нужно жечь можжевельник, и мы должны пить яблочный сироп, можешь ты это сделать?
Кивнув, она прянула к нему в объятья.
– У нас новорожденный сын, которого Бог может забрать обратно, – шепнула она ему в грудь.
– Так это работа Бога? – Он не мог скрыть раздражения. – Истреблять сирых, у которых и так-то ничего не было? Это не Бог, это природа. Как моровая язва у скота. Бог не питает зла к бедным коровам. Это свыше нашего понимания. Мы не можем ничего поделать, остается лишь переждать.
– Ничего поделать? Этого ты от меня ждешь? Курить благовония и пить сладкую яблочную водицу? В Париже есть врачи, многие из них евреи. Они знают, что делать, – в озлоблении возвысила она голос.
Блэкстоун закрыл окно.
– Христиана, когда это поветрие достигнет Парижа, оно будет разить нищего и дворянина наравне быстрее орды варваров. Оставайся в доме и саду, а слуги пусть остаются у себя, подальше от тебя и ребенка.
– А где будешь ты?
– Повсюду, – ответил он, – и будут дни, когда я даже не смогу вернуться в эти стены. Я не рискну принести это на себе и потому буду оставаться снаружи, чтобы убедиться, что я его не подцепил.
– Ты собираешься выйти? – недоверчиво переспросила она.
– Надо предупредить селян. Мои люди нуждаются в ободрении.
Она ощетинилась на него, как волчица, защищающая свой выводок.
– Нет, Томас! Я этого не допущу! Ты отец мальчика! Они крестьяне, живущие и умирающие в собственной грязи что ни день. Твой долг быть здесь с нами. Защищать нас!
Она утерла с глаз слезы гнева, а Блэкстоун даже не пытался ее осадить, видя, что она поддалась страху. Что ж, ее можно понять; ему доводилось видеть, как страх ломает крепких мужчин своей заразительностью, высасывающей у человека силы. Он такой же могучий враг, как впавший в боевой раж солдат, размахивающий секирой. И видеть, как близкий твоему сердцу человек поддается панике – все равно что видеть, как его уносит течением. Он схватил Христиану за запястья, позволив ей сопротивляться, звуками голоса успокаивая ее, вынося к свету из пучины паники и гнева.
– Христиана… Христиана… тс-с… слушай меня… слушай… сделай глубокий вдох… и слушай меня.
Она перестала извиваться, не в силах податься в его крепкой хватке ни туда ни сюда. Блэкстоун поцеловал ее слезы и разжал руки, охватив ее лицо ладонями.
– Я защитник этих людей. Это мой долг – не только перед тобой, но и перед ними. Их надо предупредить, иначе я буду таким же никудышным, как человек, владевший городом до меня. Когда меня здесь не будет, эти люди будут смотреть на тебя. Они увидят молодую мать, напуганную ничуть не меньше их, но сильную и твердую в своей вере. Будь такой женщиной, Христиана, не только ради меня, но и ради горожан и нашего сына.
Тело Христианы обмякло, и она отступила от него.
– Бланш просила меня быть сильной, когда тебя принесли в замок. Меня стошнило, когда я узрела твои раны, но возложила руки на них и очистила их. Я ухаживала за тобой. Тут другое.
Не обмолвившись больше ни словом, он взял свой плащ и портупею.
– Я буду высматривать тебя со стен, – кротко проронила она, забывая о гневе. – Храни тебя Бог, Томас. Всех нас.
Опыт подсказывал Блэкстоуну, что у Бога зачастую хватает иных забот.
