Блэкстоун уложил последний обтесанный камень в день святого Николая[23], когда пасмурное небо грозило разрешиться густым снегопадом. Теперь его стена достигала высоты плеча и послужит оборонительным редутом, буде чужаки одолеют стены, как случилось прежде, когда беззаконный сброд перебил солдат и челядь д’Аркура. Произведением искусства каменщика ее не назовешь, да и владыка поместья не видел в ней жизненной необходимости, но д’Аркур потакал англичанину, втихомолку восхищаясь мастерством юноши. Он найдет ей применение – скажем, она послужит загородкой, куда его рабы выпустят свинью, а потом будут состязаться в том, кто первый уложит животное дубиной. Выйдет знатная потеха – щедрый дар их господина на Рождество.
Смыв грязь с рук, Блэкстоун наблюдал за лихорадочной деятельностью вокруг. Он ничуть не удивился, узнав, что полдюжины нормандских владык со своими свитами скоро прибудут для празднования Рождества. О лошадях надо будет позаботиться почти с таким же гостеприимством, как о самих гостях. В воздухе витали ароматы жареного и вареного мяса, а дворня Жана д’Аркура занималась последними приготовлениями к пиру, который зададут по окончании поста.
На прошлой неделе в замок доставили из окрестных деревень свежее сено и дополнительные мешки овса. Подмастерья ковочных кузнецов неустанно работали мехами, молоты звенели о наковальни, делая новые подковы для коней д’Аркура. Д’Аркур перед полуднем вернулся с ранней утренней охоты в компании полдюжины домочадцев. Сокол на его руке сидел уже в колпачке, но жертвы хищника – цапля, лебедь и аист – были приторочены к вьючным седлам вкупе с несколькими тушами ланей, окровавленными от наконечников копий, пронзивших сердца и легкие.
С самого прибытия в замок Блэкстоун видел, как челядь юркает по сумрачным коридорам туда-сюда, но теперь слуг стало больше, словно они выползали из щелей потрескавшегося известкового раствора стен. Выкрикиваемые приказания эхом раскатывались по двору и коридорам, а слуги, облаченные в цвета д’Аркура, хлопотали по своим делам с явно ощутимым волнением. Готовили покои, проветривали постельное белье, разбрасывали по залам и комнатам сушеные зелья, чтобы полы под ногами гостей благоухали. Коридоры и отхожие места мыли и надраивали; серебряные украшения выставляли на вид, а столы и скамьи застилали покрывалами, вышитыми шелком. Нескончаемая процессия крестьян несла охапки хвороста и дров на спинах, ругаясь, когда их отталкивали с узких тропок конюхи, ведущие вьючных лошадей, нагруженных провизией. Мысль о прибытии в замок множества французских рыцарей тревожила Блэкстоуна. Это люди, бившиеся с англичанами и, наверное, подобно хозяину замка, пережившие резню под Креси. Как может д’Аркур давать ему приют под одним кровом с ними, не посеяв раздор? Теперь, когда силы начали возвращаться к нему, он еще настоятельней ощущал нужду вырваться из этих стен, а если эти люди окажутся его заклятыми врагами, пожалуй, придется удирать от их гнева.
Гостеприимство Жана д’Аркура не будет попрано, в этом он не сомневался, но услуги наемного убийцы в эти дни недорого стоят.
В мерцающем свете свечей Томас вглядывался в открытый манускрипт, лежавший перед ним на столе. Аккуратно переписанный текст местами был смазан, свидетельствуя, что пот с искусной руки монаха оросил последние слова на краю страницы. И как взор Блэкстоуна силился совладать с сумраком, так и его рассудок силился совладать с уроком, который давала ему Христиана.
– Почему бы тебе не попробовать сызнова? – сказала она, продолжая втирать успокаивающее оливковое масло с лавандой в его порезанное лицо.
– Я буду пахнуть как женщина, коли ты продолжишь умащать меня этим, – заметил он.
– Ты знаешь, какое это дорогое масло? Оно заживляет рану. Не прочесть ли нам сие стихотворение снова?
– Я не питаю к этому ни малейшего интереса, зачем ты пытаешься меня этому обучить? – проворчал он, досадуя на ее настояния, чтобы он что ни вечер читал слова, скачущие по странице. – Это скучно. Есть вещи и получше, чем рассиживаться здесь.
Он прижал свое бедро к ее бедру, и мгновение она не сопротивлялась, но потом отодвинулась на дюйм-другой, снова уткнув перст в страницу там, где он прервал чтение стихотворения.
– Ты должен ценить красоту, Томас, а поэты тратят целые годы жизни, отыскивая способ поделиться с нами подобными вещами, – ответила она.
– Я знаю о красоте все, – заявил он. – Каждый день по пути в каменоломню я миновал ручей и видел, как рыба скользит меж водорослей, словно серебряный гребень сквозь женские волосы. В каракулях на странице нет никакой красоты. Тот, кто это написал, никогда не разъезжал месяцами верхом по лесам и цветущим полянам. Я не хочу больше заниматься этим. – Он положил ладонь ей на бедро. – У меня здесь довольно красоты. Мне не требуется, чтобы о подобных вещах мне повествовало воображение поэта.
