Она залезает на раковину и расцеловывает зеркало, отражающее маленького забитого монстра, юную, исковерканную красотой девушку, затем плачет. Смеется. Рыдает и растирает по своему детскому лицу маленькой рукой слюни, сопли и слезы, смешивая их с маминой помадой. Смотреть на себя она больше не хочет, слезает с раковины и садится под нее. Дыхание становится ровным, пульс слабым, мысли чистыми.
Голова гудит, словно некий юный умелец сидит рядом и настойчиво играет на тромбоне прямо в мое левое ухо. Он дудит, дудит и будет дудеть, пока все сосуды в моих глазах не разлетятся к чертовой матери. Отражение в зеркале пугает, но я привыкла. Мне уже не знакомо чувство, когда при взгляде на отражающие вещи не становится стыдно или неловко. Сейчас, к примеру, я стою в женском туалете, все мое лицо изрисовано губной красной помадой. Как стыдно, как стыдно.
Порой у меня бывают своего рода припадки. Я не больна, я просто наркоманка. Мне было одиноко в детстве. Свою панацею я нашла в маленьком косяке, который я выкурила за школой. Тогда шел проливной дождь и я немного намочила его, из-за этого вкус стал едким и мне разрывало горло, но я кашляла и курила в надежде, что это поможет мне. С тех пор прошло шесть лет, шесть грёбаных лет как я взываю к этой дряни уже не просто, чтобы не слышать шумы в моей голове, а по мракобесной привычке, что развилась во мне с детства. Говорят, чтобы что-то сильно засело в ребенке до конца жизни, стоит учить его этому с детства. Иностранных языков я не знаю, зато знаю, сколько порошка надо, чтобы не откинуться.
Травка вовсе не наркотик, а лишь мирный протест против узурпации стрессом моей жизни. Все остальное уже зависимость. И эта зависимость подкралась ко мне незаметно. Не помню, в какой день и по какой причине мелкие шалости переросли в крупные синтетические проблемы, но с каждым разом припадки становятся сильнее.
Моя продавщица наркотиков оставляет мне закладки в фонде библиотеки, я слишком часто тут трусь и никто никогда в жизни не заподозрит. Делает она их в книгах русской литературы , а их точно никто никогда читать не возьмет, если он, конечно, в своем уме или не пытается покончить с собой.
В вестибюле библиотеки висят керамические тарелки с изображением геометрических животных, пара натюрмортов и несколько картин, посвященных королеве Виктории. Линии одних шкафов плавно переходят в другие, пыли так много, что она уже начинает мерещиться даже там, где ее нет. Стены с обеих сторон оцеплены рядом полукруглых пилястр, которые создают неповторимую атмосферу, уж не говоря про резные иероглифы на боковых сторонах стеллажей.
Она берет книгу с верхней полки. Старенькая табуретка под ногами трясется, Сара пытается балансировать. Она открывает книгу Горького «На дне» и достает файлик с клапаном в виде красной полоской, в нем три кристалла чистого кайфа, смертельное удовольствие. Ставит книжку на место.
В библиотеку вливается черничный пунш из разных оттенков заката, Сара всем корпусом поворачивается к окну. Как же она любит эти закаты. Улыбается. Перестает. Вновь улыбается. Огромные липы за окном танцуют в такт порывам северного ветра, ночью будет дождь, но а пока что лирическое прикосновение свежего воздуха к коже отдается дрожью и поступлением эндорфина без вспомогательных средств. С этой старой табуретки виднеются даже ласточки за окном, летающие так низко, как только могут летать птицы перед непогодой. Табуретка раскачивается под Сарой, но она не замечает этого и уже почти не старается удержаться. Она встает на носочки в своих старых кедах и тянется всем корпусом ближе к окну, чтобы разглядеть маленьких летающих тварей. Все говорят, что любят птиц, но если спросить их о том, какие эти птицы, то высокопарных эпитетов никто подбирать не будет, каждый назовет их маленькими летающими тварями. Но не она. Она любит даже голубей, кормит их в тайне от всех, не смотря на закон о запрете кормления птиц в городе. Ножка древней, как и вся эта библиотека, табуретки подгибается и Сара летит вниз с высоты в полметра.
Мать всегда говорила мне, что я неуклюжа, как размножение моллюсков и контрацепция,что я попросту мечу яйца всю свою жизнь. Недавно я спросила у учительницы биологии, которая ухаживает за Эриком, есть ли что-то общее у меня и у моллюсков, не наблюдала ли она неких совпадений во внешнем плане или в плане размножения. Метание яиц, например. Не помню, что она ответила мне, но я так и не поняла про яйца.
Около арочной двери стоит стул, по всей видимости, из дуба. На нем нет ни сколов, ни, кажется, даже царапин, его привезли сюда недавно, он сильно выделяется на фоне этой заросшей временной сажей библиотеки. По всей видимости, я идиотка, что не заметила его раньше и взяла эту шаткую табуретку.
