– Арабы, мой мальчик, покупают картины импрессионистов, и прячут их, потому что их религия запрещает изобразительное искусство. Если поедешь в Эр-Рияд, тебя как-нибудь отзовут в сторонку и покажут своего тайного Гогена, точно также, как викторианский хозяин показал бы в своей библиотеке тайный кабинет с порнографией. Не представляю, чтоб они стали коллекционировать современную живопись. Большие "ню" – вот что им нравится.
Он улыбнулся и замахал рукой высокому человеку, который прошел мимо без малейших признаков узнавания.
– Мой старый друг Джон Фейрчайлд, – заявил Голдлюст. – Я должен позвонить ему пока я здесь, иначе он никогда меня не простит.
Он перенес внимание на меню и приступил к заказу. Голдлюст Был посвящен в рыцари королевой, для которой определял подделки в королевских собраниях картин, но титул не избавил его от привычки стремиться попользоваться выгодой обеда за чужой счет.
– И, поскольку мы коснулись этого предмета, мой мальчик, – пробормотал он, изучив список вин через монокль в золотой оправе и заказав на гнусавом французском дорогостоящий кларет, – я все думаю, что существует акула, которая заглатывает мелкую рыбешку, – продолжал он. – Кто-то заплатил четверть миллиона ф у н т о в – не долларов, заметьте себе! – за триптих Венэйбла Форда. Три огромных панели, друзья мои, просто з а л я п а н н ы е краской, и все.
– Музейная вещь, – веско обронил Саймон, с задумчивым выражением лица. Алекса не сомневалась, что он никогда не слышал ни о картине, ни, само собой, о художнике. Обычно она готовила для него информацию, так что он всегда мог проявить достаточно знаний, но в данном случае он был захвачен врасплох.
Голдлюст впился в булочку, как человек, сорвавшийся с голодной диеты, и цапнул своими толстыми пальцами другую.
– Интересно, что ты это сказал. Мне следовало догадаться самому. Конечно, из-за размеров, а не качества, если это слово применимо к такой мазне. Где еще можно повесить такую вещь, к р о м е музея?
– У множества людей большие дома, – сказала Алекса. Она прекрасно знала, кто купил картину – ее цветная фотография лежала на столе Артура Баннермэна, и Алекса не преминула прокомментировать, какой нелепой ее считает, к его раздражению.
– Анонимный покупатель, – произнес Голдлюст. – Множество вещей приобретается сейчас "анонимным покупателем", и все они, в конце концов, похоже, находят пристанище где-то в Нью-Йорке. Думаю, вы двое способны дать ключ к его личности. – Темные глаза не отрывались от Алексы.
– Ходят разные слухи, – не моргнув, сказала она, с трудом удержавшись, чтобы не покраснеть. Тайны хранить она умела хорошо, а вот лгать – плохо. Молчание казалось наилучшим выходом, поэтому она покачала головой.
– Слухам – грош цена, – вмешался Саймон.
– Только не в мире искусства – там они стоят миллионы. Вот возьми, к примеру, человека, который хочет построить новый музей. Что ему нужно в первую очередь?
– Много денег, – предположила Алекса.
Голдлюст осклабился, дабы показать, что у него тоже есть чувство юмора.
– Ему нужен советчик. Кто-то, прекрасно знакомый с миром искусств. Кто-то, скажем так, не только способный заложить основы уникальной коллекции, но, в конце концов, управлять ею. Конечно, такие люди на улице не валяются. – Он подозвал официанта. – Побольше хлеба и масла. Я не могу есть устриц без хлеба с маслом… Такой человек также должен быть космополитом. – Он дал Алексе как следует оценить его самоуничижительную улыбку. – Знакомым со многими культурами. Гражданином мира.
– Человека с такими качествами найти не просто.
Голдлюст тщательно вытер губы, затем салфеткой промокнул лоб.
– Совсем не просто, – согласился он. – С подобной задачей мог бы справиться я сам, но в моем возрасте, с моей загруженностью… – Он скромно вздохнул. – Эта должность должна очень хорошо оплачиваться, чтобы удовлетворить меня. Но, конечно, в конце концов, возможность сделать вклад в культуру – это главное. Искусство ведь не просто коммерция, правда? Конечно, при определенных обстоятельствах я мог бы принести себя в жертву, если б на меня достаточно жестко надавили.
– С чего вы взяли, что мы можем помочь? – спросил Саймон. – м ы-т о не строим музей, в конце концов.
Голдлюст изучал поставленную перед ним тарелку с пристальностью истинно голодного человека: утка, картофельные оладьи, артишоки по-иерусалимски. Он сделал глоток вина и прикрыл глаза, словнов молитвенном экстазе. Когда его посвятили в рыцари, в артистическом мире некоторые острили, что девизом на щите сэра Лео должно быть "Лучше поздно, чем никому", но его подлинный талант заключался не в том, чтобы делать деньги, а чтобы жить за счет других. Ел он быстро, словно опасался, что тарелку у него в любой момент могут отобрать.
