Натянув штаны, он набросил на плечи кафтан и подошел к очагу. Мокрая девка, не разгибаясь, приподняла лицо и устремила на него испуганный, виноватый, смущенный взгляд. Дешевый синий сарафан плотно облепил тощее тело.
– Встань!
Даже полуголый, Салтан умел приказать, не повышая голоса, но очень убедительно: сказывался опыт тринадцати лет на троне.
Мокрая девка поднялась, бросая на гневного царя робкие взгляды. С растрепанными черными волосами, с золотым крестом, сверкающим среди темной поросли на груди, уперев в бока сильные руки, с нахмуренными бровями, Салтан был истинно грозен, как повелитель грома небесного, и даже наброшенный на плечи алый кафтан сейчас напоминал крылья из пламени.
– Не погуби, государь-батюшка… – Девка хотела было упасть в ноги, но Салтан движением брови заставил ее замереть. – Не виноватая я… Колдовство, чары черные…
– Ты ведь Ироида? Елены сестра? Повариха?
– Ироида я… Диевна… Свояченица твоя.
– Как сюда попала?
– Да вот как… город исчез, а меня сюда забросило. И сказала мне ведьма-колдунья: коли ты такая охотница пиры готовить, будешь тут сидеть и путников проходящих… на мясо пускать…
– И многих ты уже съела? – ужаснулся Гвидон. – Ты нас ли не пыталась человечиной кормить? Бать, меня сейчас вывернет!
– Никого, князь-батюшка, не съела, Алатырь-камнем клянусь! Вы первые и пришли…
– Тебя заколдовали в это страшилище? Постой!
Салтан движением руки пригласил Гвидона подойти ближе – посветить, другой рукой взял Ироиду за подбородок.
– У тебя оба глаза здоровы! Ты излечилась!
– Излечилась, милостью божьей! – Ироида бросила обиженный взгляд на Гвидона. – А то как куснула меня вредная мошка… а за что? Что я сделала? За мое-то усердие, за умение, за всегдашнее трудолюбие, в прислугу при родной сестре меня определили, да еще и зрения лишили!
– Ладно, ладно! – прервал ее недовольный Салтан. – Завела музыку! Вернемся домой – выдам тебя замуж. Найду боярина какого, вдовца, что поесть любит.
– Правда ли? – Ироида всплеснула мокрыми руками.
– Слово мое царское! Только ты смотри, ворон и лягушек ему не жарь!
– Да разве ж я… – Ироида вспыхнула от радости и даже стала почти миловидной. – Это ж все проклятье мое – всякую дрянь варить, и чтобы ни одно кушанье не удалось, все то недожаренное, то перепеченное… Такая была доля моя, пока не пришел добрый молодец, не избавил меня от горюшка лютого…
– А чем ты ее успокоил-то, сынок?
– Жаро-птицевым яйцом. Под руку попалось…
Вспомнив о яйце, Гвидон отошел от них и стал выискивать его на полу.
– Ничего себе! – охнул Салтан. – Да оно ж разбилось небось!
– Вон! – Углядев красный мешочек среди сора, Гвидон схватил его и осторожно ощупал. – Не! – Он радостно засмеялся. – Целенько мое яичко!
Он снова надел мешочек на шею.
– Оно, бать, меня и разбудило. А то спал мертвым сном…
– Ты нас опоила чем-то, да? – Салтан снова взглянул на Ироиду. – Квас был непростой?
– Ну… – Она потупилась. – Уж больно я на тебя, царь-батюшка, сердце держала досадливое. Сестру нашу младшую ты так отличил, а нас с Варей служить ей заставил. А мы ли были в чем виноваты? Вся вина наша – что приданого сито с обечайкой да веник с шайкой…
– Будет тебе приданое! Уймись только да больше пакостей не твори.
– А давайте спать! – Гвидон широко зевнул. – Умаялся я от таких пиров…
Остаток ночи прошел спокойно. Ироида, переменив платье, залезла на полати и свернулась там, тихая как мышь. Утром поднялась спозаранку и принялась тихонько греметь посудой возле очага. Салтан слышал эту суету сквозь сон, но, поднявшись, оценил усердие свояченицы: не в пример вчерашнему, она наварила хорошей каши, испекла румяные золотистые оладьи. Посуда сделалась почище: простая, деревянная, однако уже не треснутая и не засаленная.
– Вы, царь-батюшка, повремените еще малость, – предложила Ироида, пока они вдвоем с Гвидоном ели. – Рубаху тебе зашью, а то не царское это дело – в рванье ходить.
Она была права: ходить в разорванной сверху донизу рубахе Салтану не подобало, приходилось задержаться. Видя, как Ироида не слишком ловко вставляет нитку в иголку, Салтан вдруг вспомнил и спросил:
– А сестра твоя, Варвара, где обретается?
– Ох, не знаю, государь-батюшка, – вздохнула Ироида. – Люди княжьи уложили нас с ней спать в светелке, а проснулась я уже здесь, одна. Куда ее чары злые занесли – ведать не ведаю.
– Кто же тебе сказал, что будешь людей резать? Кто заклятье наложил?
– Голова лошажья.
– Кто?
– Сижу я, государь-батюшка, в себя прийти не могу. А вдруг засовывается оттуда, – Ироида показала на оконце, – лошажья голова мертвая и человеческим голосом говорит: мол, будешь тут жить, путников на мясо пускать, а как приготовишь пир, явятся к тебе гости, до человечины охочие. Может даже, сказала, замуж кто возьмет – и засмеялась так… по-лошажьи. – Ироида передернулась. – Голос был вроде женский, знакомый даже, только мороз от него пробирал. Потому и знаю, что ведьма-колдунья меня сюда определила.
– Медоуса? – Гвидон нахмурился.