– Ох, батя! – Гвидон сел на траве, хлопая глазами. – Снилось мне… будто что-то такое яркое мне в глаза бьет, а голос такой: расколи орех, мол, не пожалеешь! Я ему: уйди, мол! А оно опять: расколи орех, говорят! Врешь! – обратился он к мешочку у себя на груди. – Не выйдет по-твоему! Мне тебя не надо, будь ты хоть с гусиное яйцо, хоть с голову овечью! Мне моя Кика нужна, и я тебя в Волотовы горы отнесу и тому Тарху Тархановичу на руки сдам!
Мешочек затрясся; Салтану показалось, он слышит беззвучную, но яростную ругань.
– Экий прыткий изумруд! – засмеялся он.
Из двери избушки показалась Ироида и призывно замахала рукой.
Царь и князь вернулись в избу. На столе уже стояли щи; «Надеюсь, не из лягушек?» – проворчал себе под нос Гвидон, – а зашитая рубаха ждала на лавке. Шов посреди груди, сверху донизу, конечно, был заметен, но все же ее стало можно надеть.
Поев, отец и сын стали собираться в дальнейший путь.
– Пойдете, стало быть, в Волотовы горы? – спросила Ироида. – За царевной вашей лебедью?
– Пойдем, – подтвердил Салтан. – А ты-то знаешь, как тебе отсюда домой выбраться?
– Да уж выберусь как-нибудь, – вздохнула Ироида. – Даст бог, в Деметрии-граде встретимся.
Надев заплечный мешок, Салтан посмотрел на Ироиду с сомнением, но вспомнил, что это сестра его жены, и все же поцеловал ее на прощание. Вода в котле смыла с нее наведенный уродливый облик, исцелила красную опухоль на месте глаза, и когда ее черты перестали кривить досадливая обида и завистливая злоба, они стали почти приятными. Может, тот боярин еще и рад будет…
– Вы, вот что… – Ироида, польщенная, смущенная и взволнованная, поспешила за ними к порогу. – Вы того… Тилгана берегитесь.
– Это еще кто? – Гвидон, уже было взявшись за дверное кольцо, в удивлении обернулся.
– А ты и не знаешь? Это ведь тесть твой.
– Тесть? – Гвидон так удивился, как будто ему сказали, что у него есть собственный дворец на дне моря. – Какой еще тесть?
– Ну, отец твоей Кикниды-царевны. Тилган-чародей. Ты ж его видел… и подстрелил даже.
– Подстрелил? – Изумленный Гвидон сделал пару шагов назад к ней. – Не стрелял я никакого тестя! Я его и не видел-то никогда. Батя, что это за…
– Коли у Кикниды обнаружилась мать, – напомнил ему Салтан, – так должен быть где-то и отец.
Гвидон задумался. До недавнего времени Кикнида была в его глазах таким особенным существом, какое не меряют человеческими мерками; в родителях и прочей родне она так же не нуждалась и не могла ее иметь, как любая из звезд небесных. Он еще не свыкся с мыслью, что Медоуса – мать его возлюбленной супруги, а значит, его теща, как тут еще какой-то тесть обнаружился!
– Муж Медоусы? – спросил Салтан, про себя отметив: на днях мужа дома не случилось, а жена времени даром не потеряла.
– Ты видел его, – напомнила Гвидону Ироида. – Когда на остров свой впервые вышел и Кикниду повстречал.
– Я… – Гвидон наморщил ясный лоб, вспоминая, потом в изумлении распахнул глаза: – Коршун тот, что ли?
– Может он и коршуном явиться. Ему и не то еще по силам.
– Но он же умер… Я его подстрелил, Кика в море утопила…
– Это он только вид показал, что умер. Его так просто не убьешь.
– Но постой! Он же с Кикой дрался! Сам ее погубить хотел! Она мне так и сказала: ты мне жизнь спас! Да, про чародея тоже сказала, это верно. Это что же – он ее отец, и он ее сгубить пытался?
– Может, не хотел, чтобы она тебе помогала? – сказал Салтан.
И поймал взгляд Ироиды: она смотрела, как на дурачка, как на наивное дитя недогадливое.
– Что?
– Может, и так, – вздохнула Ироида. – Где мне их судить? Мое дело – горшки да скалки. Но вы остерегайтесь… Медоуса вам свою волю сказала, а у Тилгана-то своя воля имеется…
– И он не захочет, чтобы Кикнида вернулась? – спросил Салтан.
– Не ведаю я его желаний. Вы только поосторожнее…
На том отец с сыном и попрощались с Ироидой. Черно-серое перо все это время сидело над дверным косяком, а теперь, когда он и вышли со всей своей поклажей, сорвалось оттуда и полетело над тропкой, вниз по пригорку, назад к дороге. Гвидон живо устремился за ним, а Салтан, отойдя на несколько шагов, обернулся и еще раз помахал Ироиде.
– Ух тыыы… – Гвидон замер, ухватился в изумлении за шапку на голове и так застыл, во все глаза глядя вперед.
Расставшись с Ироидой, отец и сын весь остаток дня шли по дороге через луга и перелески. Однажды остановились и раскрыли заплечные мешки; к удивлению и удовольствию, припасов там снова было достаточно, будто их собрали только сейчас, и даже хлеб не зачерствел. Поев, пустились дальше и шли до самого вечера. Скоро луга сменились еловым бором, и конец дня путники шли сквозь зеленый сумрак с запахом хвои, смолы и влажноватого мха. Гвидон пел вполголоса, как бы для себя, а Салтан, вспоминая Ироиду, с беспокойством думал, не встретится ли им в конце этого дня еще одна избушка, где коротает одинокие дни еще одна обиженная одноглазка – Варвара Диевна, неутомимая ткачиха.