– А ты не хочешь меня Бабарихой видеть? – Медоуса и впрямь повеселела, подмигнула ему и помолодела лет на десять. – Так-то лучше будет?
– Ты, что ли, соскучилась по мне? – недоверчиво улыбнулся Салтан. – Чего примчалась?
– Ах, сватушка! – Медоуса всплеснула руками и приняла скорбный вид. – Давай с тобой совет держать: как нам с детьми нашими быть непослушливыми, непокорными?
– Да мой ничего вроде… – со сдержанной гордостью отца взрослого сына начал Салтан.
– Ты еще всего не знаешь! Слушай! Две дочери у меня: Кикнида и Смарагда. Как узнала я, что в темном свете родился князь для белого света, а в белом – для темного, так и подумала: отчего бы моим дочкам обеим царицами не стать?
Салтан невольно улыбнулся: вот так же рассуждали и боярыни Деметрия-града, когда заметили, что юный их царь подрос и сделался женихом.
– И задумала я так: Кикнида, старшая, выйдет за твоего сына. Гвидону суждено в темном свете править, и она с ним будет там царицей, как ей, старшей, полагается…
– Стой! – Салтан нахмурился и сжал ее руку. – Ты знала? Знала, что Гвидону в темном свете жить?
– Так я тебе уж говорила об этом! Помнишь, как был ты у меня в гостях… – Медоуса улыбнулась с игривым намеком.
Салтан стиснул зубы. Что именно она ему тогда сказала, он понял не сразу, а только в доме у Тилгана.
– И ты сей замысел не оставила, даже когда Елену с сыном из бочки вынули, – процедил он.
– Как я могу отказаться? – Уже без улыбки Медоуса устремила на него жесткий взгляд. – Не я же это все затеяла! Устроено все теми, кто посильнее и меня, и тебя! Сама Змееногая пожелала, чтобы сын ее в белом свете правил.
– И ты послала Гвидона в Волотовы горы, чтобы он там остался! Сама ты… нрава змеиного, хоть и не змееногая.
Несколько мгновений они сверлили друг друга сердитыми взглядами, потом лицо Медоусы смягчилось – видно, побоялась опять постареть.
– Погоди гневаться. Выслушай сперва.
– Ну, говори, – позволил Салтан, намереваясь верить ее словам с большим разбором.
– Есть ведь у меня, кроме Кикниды, и вторая дочка, Смарагда. Смарагда – младшая, ей я назначила царицей в белом свете быть…
– Почему младшей – в белом свете? – спросил Салтан. – Ты ее больше любишь?
– В темном свете править почетнее, – строго ответила Медоуса. – Ночь старше дня, мертвые старше живых, волоты старше рода людского. Потому в темном свете править надлежит той, что старше.
– А-а, – только и сказал Салтан.
Для него-то, наоборот, белый свет был лучше темного, и он еще раз осознал, сколь по-разному они со сватьей смотрят на жизнь.
– Смарагда должна была за Тарха выйти. Да воспротивилась, девчонка дерзкая! Не мил он ей, видишь ли! Только у меня не забалуешь! За непослушание надела я на нее шкурку беличью и велела песенки петь да орешки грызть! – Медоуса хохотнула. – Плясать она ловка – ты сам видел.
– Беличью шкурку? Орешки? Господь Вседержитель!
Перед глазами Салтана встала белка, ее смышленая мордочка, сердито сжатые кулачки… и как она запустила ему орехом в глаз, а потом отчего-то передумала и велела собрать еще…
– Так это была не зверюшка, а дочь твоя?
– Когда как, – усмехнулась Медоуса. – По белому свету ходить ей зверюшкой, пока… А как шкурку снять, она знает.
– Так что с моим сыном будет? – Салтан опять нахмурился. – Ты его послала на темный свет, чтобы он там остался?
– Скажи ему, чтобы не ходил! Он-то дитя послушное – волю твою родительскую исполнит безропотно! – язвительно ответила Медоуса. – Сейчас Тарх Мракотович владеет и Кикой моей, и городом ее Лебедином, и темным светом. Хочет твой сын владеть Кикнидой – придется ему с Тархом биться. Одолеет Гвидон – воцарится в темном свете, как ему от роду назначено.
– А если он туда не пойдет? – спросил Салтан, ощущая в себе твердую решимость употребить родительскую власть ради спасения чада.
– А не пойдет… Весь мир перевернется вниз ветвями, вверх корнями, и каждый из них, Гвидон и Тарх, там окажется, где ему быть назначено, только уже со всем своим царством-государством вместе. Не мы это устроили, не нам и менять. Так что самое лучшее: если Гвидон Тарха одолеет, с Кикнидой на темном свете останется и с городом своим. А Тарха на белый свет спровадит и жену ему вручит ту, что для него предназначена.
– Это кто? – Салтан запутался, голова шла кругом.
– Да та, которую я вам в орехе золотом вручила и велела Тарху передать! Дочь моя Смарагда! Белка-затейница! Понял теперь?
Золотой орех из красного мешочка оказался вместилищем белки… а под шкуркой белки прячется вторая дочь Медоусы…
– Что-то она не рада была! – Салтан вспомнил, как белка выставила кулачки, когда они рассуждали, не отдать ли ее волотам.
– Не рада. Потому и стала сперва белкой, а потом и вовсе орехом. Да Тилган вмешался, не хотел, чтобы дочку против воли замуж выдавали. Ишь, жалостливый какой! Да вон они идут, – вдруг сказала Медоуса, глядя куда-то в сторону.
Салтан глянул – от дубравы к ним приближались Гвидон и с ним какая-то девушка в пышном облаке рыжих волос. Первым сердца коснулось облегчение – сын возвращается живой и здоровый, – но внимание отвлекла его спутница, одетая… одетая…