– Да отстаньте вы! – пытался отмахнуться Гвидон, не открывая глаз. – Это я… я сам ей рассказал про стрелы. Она приходила ко мне вечером…
Как жена ушла, он не видел: спал крепко до самого утра, пока его не разбудил отец, и тогда, разумеется, оказался в постели один. Уж не был ли и этот сон таким же наведенным, как тот, после пира на острове? Царевна-ночь легко усыпляет тех, кого намерена обокрасть, а они и рады верить ей, ослепленные ее дивной красотой и льстивыми повадками. Ведь когда такая величавая красота нисходит к тебе с лаской, это покоряет куда сильнее, чем простое заискивание.
Но это же значит, что она и правда любит Тарха… и всегда любила… как его и предупреждали… и прямо, и намеками. Все знали, от Смарагды до тетки Ироиды. А он не верил. Гвидон и сейчас не мог в это поверить. Поверил бы в любое колдовство, только не в то, что все счастье его жизни, с первого дня, было обманом.
– Лучше бы он меня убил… – простонал Гвидон, снова опустив голову лицом вниз на камень колодца. – Зачем меня те чудища насмерть не затоптали?
– Да что ты говоришь? – Гвидон нахмурился. – Выжил ты, и слава богу! Пока человек жив, нельзя отчаиваться. Только смерть не поправить, а пока жив человек, все наладить можно… Придет счастливый час…
– Может, нас сюда засадили, чтобы казнить? – Эта мысль посулила Гвидону утешение. – Не будут же они нас тут вечно держать? Зачем мы им живые? И зачем мне эта жизнь?
– А я тебе говорила… – из уважения к его горю полушепотом напомнила Смарагда. – Теперь вот убедился, что я была права.
– Я ее любил! – К счастью, Гвидон был неспособен ее услышать. – Всю мою жизнь, с первого дня! Да лучше бы нам в той бочке утонуть! Да лучше бы мы на пустом острове с голоду умерли! Лучше бы меня коршун заклевал, чем такое! Я ее любил, даже пока еще не знал, что она – дева, пока думал, что она просто лебедь. А когда узнал… когда ее увидел… Что мне теперь делать? Как жить? Она у меня сердце вырвала, а не стрелы украла! Лучше б она меня этими стрелами заколола спящего, чем вот так…
Зрелище его отчаяния терзало Салтана и тронуло даже Смарагду, хоть та и не считала, что по ее сестре стоит так убиваться.
– Правы они все, даже эта рыжая – дитя я глупое, неразумное! Сосунок, теленок! А она не лебедь – змея она подколодная! Подманила, ужалила! Убила меня! В живых оставила, чтоб сильнее мучился, да? Лежал бы я сейчас мертвый лучше – не знал бы, что она сделала со мной! Куда мне теперь? Как жить, когда никому верить нельзя? Если Кика обманула – то и солнце обманет, и вода, и земля!
– Ну это уж ты хватил! – возмутился Салтан. Потом пересел ближе и обнял Гвидона за плечи. – Сынок, опомнись! Солнце, вода и земля – не той чародейке чета, они никогда не предадут, и ты на них напраслины не возводи. Не такая уж беда, чтобы на белый свет не глядеть. Ну, любил ты ее… а точно ли любил? Показали тебе царевну-лебедь, ты и ухватился за нее, как за пряник мятный!
Фыркнула Смарагда: ее насмешило сравнение сестры-лебеди с белым мятым пряником.
– Ты из бочки вышел дитем неразумным, да, но неужто время напрасно прошло? – продолжал Салтан. – Ты с тех пор мир повидал, разве нет? Или у вас в городе других девок не было? Их на свете тысячи!
– Мне другие не нужны! Кика для меня одна-единственная, на других и смотреть тошно! Разве может кто с ней равняться?
– От любви люди слепнут и глупеют! – вставила Смарагда. – Любая галка лебедью кажется…
– Кика и есть лебедь! Она как звезда…
– Снаружи звезда, а натура у нее змеехитрая! Сам убедился! Глаза протри – сам увидишь, что там любоваться и нечем.
– Помнишь, ты рассказывал, тебе Солнце-князь любую зорьку в жены предлагал? Вот уж кто красавица, девы душой чистые. Выберемся отсюда – пойдем с тобой к Солнцу за невестой, – убеждал Салтан, ловя себя на мысли, что опять разговаривает с сыном как с ребенком, пытаясь его в потере одного пряника, мятного, утешить обещанием другого – клюквенного.
– Никого мне не надо! – отмахнулся Гвидон. – Хоть бы умереть поскорее!
– Сынок, ты жить только начал! Рано отчаиваться. Это перетерпеть нужно, как боль от раны, а потом полегче станет. Сам увидишь.
Сейчас Салтан повторял те слова, которыми его самого утешал боярин Дарий, когда выяснилось, что путем неведомой измены царь потерял красавицу жену и новорожденного сына.