– На меня посмотри! – В этой мысли Салтан обрел новое вдохновение. – Вот я с войны воротился, думал – ворога одолел, буду жить поживать да добра наживать. А оказалось – худший-то ворог у меня дома гнездится! Жены нет, ребенка нет – тебя то есть, сбросили их в бочке в море, погубили! Меня предали, в своем же доме. И ничего не поправить, как я думал: изменника не сыскали, жену с ребенком не вернуть! Целый год мне на белый свет смотреть было тошно. Ничто не радовало: ни еда, ни питье, ни охота, ни пиры. Сиднем сидел, как дед безногий, из терема выйти мне казалось за тяжкий труд. Бывало, Дарию приходилось меня с постели подымать, а то так и лежал бы весь день, в потолок таращился. Тоже думал, теперь до самой старости будет у меня кровавая рана вместе сердца, неисцелимая. А те, кто мне в сердце нож вонзил, рядом со мной все те дни сидели, улыбались льстиво, в глаза глядели преданно! Жабы злобные…
Салтан сжал кулаки, подумав задним числом, что слишком милостиво обошелся с виновницами его несчастья. Ироида с Варварой заслужили, чтобы до конца дней – если он придет когда-нибудь – просидеть на том свете в облике чудовищ уродливых, самим себе противных. А Медоуса… Она все затеяла, а он не дурак ли, что с ней любовью тешился? Дал собой поиграть, как игрушкой, а она-то сколько раз его вокруг пальца обводила!
Одно хорошо: не будь Медоусы, не знать бы ему никогда ни Елены, ни Гвидона.
– И вот видишь: пришли мне добрые вести, поехал я на остров, а там вы с матерью мне навстречу выходите – живые и здоровые! Думал я, что в наказанье за свадьбу несвоевременную мне бог неведому зверюшку в дети послал – а это ты, солнечный витязь мой! – Салтан сжал плечи Гвидон и встряхнул, словно призывая вспомнить, кто он есть. – Сынок, ты ведь не простой человек, ты Солнцу самому младший брат! В тебе такие силы заложены могучие, что и я их не знаю, и ты не знаешь.
– Ну и на что ушли мои силы? – Гвидон со стыдом отвернулся. – Теток в глаз укусил… жил, как дитя, в пирах да забавах…
– Так значит, все у тебя еще впереди! Не может жизнь твоя кончиться, когда она и не начиналась толком! Тебя истинная твоя сила впереди ждет.
Гвидон не ответил, глядя на огоньки свечей.
– А почему тут свечи горят? – спросил он чуть погодя. – Их же не зажигал никто.
– Ты еще погляди,
Гвидон пригляделся. Каждая из тонких восковых свечей сгорала удивительно быстро, так же быстро, как падает уровень воды, если вынуть затычку. На раз-два-три каждая свеча сгорала начисто, огонек угасал, но тут же на ее месте оказывалась новая и тоже загоралась сама собой. Оттого свет был таким неровным: огоньки беспрестанно плавали сверху вниз, потом опять возникали на прежней высоте. Нет, не на прежней – одни свечи были заметно выше других, а иные и появлялись маленьким огарочком, кому жизни – на полвздоха.
– И что это значит?
– Эти огоньки – жизни людские. Где-то в мире человек родится, огонек загорается. Он жизнь проживет – огонек потухнет, а человек новый народится.
– Так это что же, – Салтан в изумлении взглянул на Смарагду, – это мы в храме Георгия-со-Змеем? Я знаю, мне бабка моя Соломонида рассказывала про эти огонечки… Мне года четыре было, но я помню…
Она молча кивнула.
– Но как? – Салтан забыл даже о сердечных терзаниях сына. – Откуда здесь взялся? Мы как сюда попали? Мы где?
Он еще раз огляделся, пошарил взглядом по стенам. Старинный храм имел окна в виде высоких узких арок с двумя рядами круглых стекол в переплете, но сейчас эти стекла были черны, будто снаружи глухая ночь. Или подземелье.
– Этот храм из белого света провалился в темный, здесь теперь и стоит. А вас сюда посадили, потому что темницы в городе нет, а храм пустой стоит.
– И правда, – подтвердил Гвидон, – мне в городе темницы были без надобности. У нас ни воров, ни убийц не водилось.
Вспомнив о своем городе, где теперь окончательно воцарился Тарх, Гвидон опять свесил голову.
– Не вышло из меня, батя, того богатыря, какого ты у матушки просил. Неудалым я получился…
– Глупостей не говори. Наши предки ради царства своего и на лягушках женились, и Кощею самому голову рубили. Потому мы – это мы, люди русские, своим царством владеем и владеть будем, пока белый свет стоит. И предки наши – в тебе, никуда их сила не делась. Но так устроено, что каждый ее в себе сам пробудить должен. Илья Муромец тридцать три года на печи лежал, прежде чем силу обрел. Бова-королевич, прадед мой, семь лет возрастал, прежде чем стал витязем могучим. А ты семи лет еще не прожил.
– Но как мне к этой силе своей подступиться? Если нас тут в живых оставят…