Исследования продолжались. Десятью годами позже появились первые элементарные грамматики ассирийского языка. От проблем дешифровки ученые перешли к изучению языковых тайн. Сегодня насчитывается немало исследователей, свободно читающих клинописные тексты. И вряд ли им приходится сталкиваться с иными трудностями, кроме тех, которые обусловливаются, так сказать, чисто внешними причинами: полустертыми знаками, неразборчивым почерком, фрагментарным характером надписей на табличках, не всегда к тому же целых, следами трех тысячелетий с их ветрами, дождями, песчаными бурями, которые пронеслись над глиняными носителями письменности, стенами дворцов и древними городами.
В 1854 году Хрустальный дворец, в котором за три года до этого размещалась Всемирная выставка, был перенесен из лондонского Гайд-парка в предместье Сиднем-Хилл и оборудован под музей. Он впервые хотя бы в общих чертах познакомил западноевропейцев с роскошью и великолепием исчезнувших столиц, на которые Библия обрушивает проклятия, объявляя их гнездами разврата, где людей приносят в жертву кровожадным богам и вершится чародейство.
Здесь можно было увидеть два огромных зала в древнеассирийском стиле и реконструкцию фасада огромного дворца и таким образом получить первое, самое общее, но впечатляющее представление об архитектуре, до тех пор известной только из легенд, малоправдоподобных рассказов древних путешественников и священных книг.
Для экспозиции выстроили церемониальный зал и царские покои. Здесь стояли крылатые человекобыки. Репродукции изображали душителя львов, «победоносного героя», «господина страны» – Гильгамеша. Стены дворца слагались из невиданных разноцветных глазурованных кирпичей. Барельефы, воспроизводящие волнующие сцены охоты и сражений, переносили в эпоху великого царя Ашшурбанипала, правившего 27 столетий назад.
Создателя роскошной экспозиции звали Остин Генри Лэйярд. В 1839 году он, тогда еще никому не известный, в сопровождении лишь одного провожатого ехал вдоль берега Тигра в Мосул. А в тот год, когда в Сиднем-Хилле были выставлены на всеобщее обозрение обнаруженные им сокровища, занимал пост заместителя министра иностранных дел.
Жизнеописание Лэйярда чрезвычайно напоминает биографии Ботты и Роулинсона. Так же как и они, это был авантюрист по натуре, но притом, несомненно, крупный общественный деятель, выдающийся ученый и одновременно человек светский. Он тяготел к занятиям политикой и был искушен в обращении с людьми.
Остин Генри Лэйярд принадлежал к издавна осевшей в Англии французской семье. Он родился в 1817 году в Париже, часть своей юности провел вместе с отцом в Италии, в 1833 году уехал в Англию и занялся там изучением юриспруденции. Год 1839-й застает его путешествующим по Востоку. Затем он жил при британском посольстве в Константинополе. В 1845 году начал свои археологические раскопки в Двуречье. В 1852 и 1861 годах он находился на посту заместителя министра иностранных дел, в 1868-м – министра общественных сооружений, в 1869-м – полномочного представителя Великобритании в Мадриде.
Страсть, которую он питал к Востоку, к далекому Багдаду, Дамаску, к Персии, восходит к его юношеским мечтам. Она родилась, когда двадцатидвухлетний клерк томился в затхлой конторе лондонского стряпчего, имея в перспективе скучную, заранее известную карьеру, в конце которой его ожидал пудреный парик адвоката. Лэйярд бросил все и последовал за своей мечтой.
Его карьера прямо противоположна жизненному пути Генриха Шлимана, хотя и на него большое влияние оказали впечатления и мечты юношеских лет. У Шлимана они были навеяны поэмами Гомера, у Лэйярда – сказками «Тысячи и одной ночи». Однако если Шлиман со свойственной ему суровой непреклонностью сначала вступил на торную тропу житейского преуспевания и лишь затем, став миллионером, приобретя широчайшие связи, последовал дорогой мальчишеских грез, то Лэйярд был не в силах ждать. Без денег, с юношеским энтузиазмом отправился он в страну сказок, увидел там гораздо больше, чем обещали грезы, добился известности и славы и лишь потом стал продвигаться по лестнице житейского успеха.
Правда, еще в одном эти двое были схожи. Подобно Шлиману, который, готовясь к воплощению юношеских грез, старательно изучал языки в амстердамской мансарде, Лэйярд в свои молодые годы освоил все, что могло пригодиться во время путешествия в страну его мечты.
Это были чисто практические знания, не имевшие ничего общего с юриспруденцией, которую он штудировал в то время. Молодой человек учился обращаться с компасом, определять широту с помощью секстанта, пользоваться географическими измерительными инструментами, а еще ухаживать за больными, страдающими тропическими болезнями, оказывать первую помощь при ранениях и т. д. Но в первую очередь он осваивал персидский язык и набирался знаний о быте и нравах жителей Ирака и Персии.
