В другой могиле – в ней лежали останки трех женщин – он собрал более 700 тонких золотых пластинок с великолепным орнаментом из изображений животных, медуз, осьминогов. Золотые украшения с изображением львов и других зверей, сражающихся воинов; украшения в форме львов и грифов, лежащих оленей и женщин с голубями…
На одном из скелетов была золотая корона с 36 золотыми листками. Она украшала голову, уже почти обратившуюся в прах. Рядом лежала еще одна великолепная диадема с приставшими к ней фрагментами черепа.
Он нашел еще пять золотых диадем с золотой проволокой, при помощи которой они закреплялись на голове, бесчисленное множество золотых украшений со свастиками, розетками и спиралями, головные булавки, украшения из горного хрусталя и обломки изделий из агата, миндалевидные геммы из сардоникса и аметиста.
Он нашел секиры из позолоченного серебра с рукоятками из горного хрусталя, кубки и ларчики из золота, изделия из алебастра.
Но, самое главное, он нашел золотые маски и нагрудные дощечки, которые, как утверждала традиция, употреблялись для защиты венценосных усопших от какого-либо постороннего воздействия.
Ползая на коленях, он соскребал слой глины (ему и на этот раз помогала жена), под которым были скрыты останки пяти человек из четвертой могилы. Уже через несколько часов головы усопших превратились в пыль. Но золотые, мягко поблескивающие маски сохранили форму лиц. Черты этих лиц были совершенно индивидуальны. «Вне всякого сомнения, каждая из масок должна была являться портретом усопшего».
Ему удалось обнаружить перстни с печатями и великолепными камеями, браслеты, тиары и пояса, 110 золотых цветов, 68 золотых пуговиц без орнамента и 118 золотых пуговиц с резным орнаментом – нет, на следующей же странице он упоминает еще о 130 золотых пуговицах, а далее о золотой модели храма, о золотом осьминоге…
Но, пожалуй, достаточно. Мы не будем продолжать: описание находок Шлимана занимает 206 страниц большого формата. И все это золото, золото, золото…
Вечером того дня, когда ночные тени опустились на микенский акрополь, Шлиман – «впервые после перерыва в 2344 года» – приказал зажечь здесь костры, напоминающие о тех, что в свое время известили Клитемнестру и ее любовника о грядущем прибытии Агамемнона. На этот раз, однако, костры должны были отпугивать воров от одного из самых богатых кладов, когда-либо изъятых из гробниц умерших царей.
Третьи большие раскопки Шлимана не дали золота, но в результате их он открыл поселение в Тиринфе. Благодаря им и предыдущим открытиям Шлимана в Микенах, а также тем, которые сделал на Крите 10 лет спустя английский археолог Эванс, постепенно начали вырисовываться очертания древней цивилизации, некогда господствовавшей во всем Средиземноморье.
Но прежде чем поведать об этом, мы позволим себе сказать несколько слов о месте Шлимана в науке его времени. Этот вопрос не потерял своей актуальности. Ведь и сегодня еще каждому исследователю приходится работать под перекрестным огнем критики, исходящей как от широкой публики, так и от ученого мира.
Сообщения Шлимана воспринимались совершенно иной аудиторией, чем «Донесения» Винкельмана. Светский человек восемнадцатого столетия, Винкельман писал для людей образованных, для небольшого круга посвященных, для владельцев музеев или, по крайней мере, тех, кто благодаря принадлежности к высшему обществу имел доступ к памятникам искусства древности.
Этот узкий мирок был потрясен раскопками Помпеи. Известие о каждой новой находке приводило его в восторг, но интересы этого мирка никогда не шли дальше эстетического любования. Влияние Винкельмана было весьма действенным, однако он нуждался в посредниках, в медиумах – поэтах и писателях, которые помогли вынести его идеи за пределы узкого круга просвещенных людей.
Шлиман действовал без посредников. Он сам сообщал обо всех своих находках и сам был их первым почитателем. Его письма распространялись по всему свету, его статьи печатались во всех газетах. Если бы в те времена существовали радио, кино, телевидение, Шлиман бы первым воспользовался ими.
Его открытия в Трое вызвали бурю не в узком кругу образованных людей, но в душе каждого человека. Винкельмановские описания статуй были близки сердцу эстетов, приводили в восхищение знатоков. Шлимановские золотые клады потрясли умы людей, живших во времена экономического подъема, ценивших так называемых selfmademen и обладавших здравым смыслом, людей, которые стали на сторону Шлимана, когда «чистая наука» отвернулась от «профана и дилетанта».
Через два-три года после шлимановских газетных сообщений 1873 года некий директор музея вспоминал:
