Но уже слишком поздно. Однажды утром берлинцы открывают за завтраком «Националь цайтунг» и читают большую статью доктора Боретиуса о раскопках в Пергаме. Не разбираясь в секретах музейной и министерской дипломатии, Боретиус, естественно, стремился к тому, чтобы его земляки узнали о том огромном событии, свидетелем которого он явился. Отчасти Боретиус хотел, чтобы они порадовались вместе с ним, отчасти им руководило известное тщеславие. «Счастливый день для истории искусства» — так называлась статья. «Найден самый важный и в высшей степени прекрасный памятник, — писал Боретиус. — Это самое внушительное произведение искусства греческой древности… что скажут берлинцы, которым этот шедевр будет принадлежать!» Появление статьи было подобно грому с ясного неба. Пергам и Пергамский алтарь теперь на устах у всех берлинцев. И не только у берлинцев. Ведь в посольствах и консульствах тоже сидят внимательные читатели. Несколько дней музеи и министерство были в ужасе — хорошо еще, что ни Хуманна, ни кого-либо другого из знающих тайны алтаря обвинить нельзя. Но потом они решили уподобиться умной пчеле, которая знает, как высасывать мед из ядовитых цветов. Конце, Шёне и новый министр (просвещения господин фон Путткамер пришли к единому мнению о том, что это внезапное внимание может явиться отличным поводом для продления лицензии на четыре месяца и для более энергичного разрешения все еще не решенной проблемы турецкой третьей части. Раскопки не должны прерываться, так как выше здания алтаря находятся развалины коринфского храма, который до сих пор приписывали Афине Полиаде и который в древности был, по-видимому, господствующим зданием на горе. С помощью 50 —100 рабочих, одного архитектора и ассистента Хуманн мог успеть раскопать это здание за два месяца. Между прочим, Курциус и Адлер в свое время уже обратили внимание на эти руины. Раскопки храма Афины были важны не только для выяснения топографии Пергама, но и для истории античной архитектуры вообще. И вот оказывается, что совершенно не участвующее в этом деле министерство торговли имеет в своем фонде 10 тысяч лишних марок на вспомоществование техническому учебному процессу, которые готово выдать для изучения памятников архитектуры и древних орнаментов. Это же министерство может пригласить на раскопки архитектора Штиллера, которому кроме оплаты переезда и квартиры потребуется не более 500 марок в месяц, а также Отто, сына профессора Рашдорфа, строителя берлинского собора. Отто Рашдорф только что стал лауреатом конкурса имени Шинкеля и кроме денег на проезд и за квартиру больше ничего не потребует, разве что публикации его имени как участника будущих раскопок. Вообще же, что касается денег, то благодаря бережливости Хуманна из выданных ему 120 тысяч марок израсходовано только 92 353, так что не следует бояться новых затрат. И вот даже рейхсканцлер князь Бисмарк весело потирает руки. За последние годы его ничто так не раздражало, как огромные деньги, истраченные на раскопки Олимпии, которые не принесли ничего, кроме чести. Следовательно, стоит делать ставку на пергамского коня, который помимо славы приносит еще и солидные доходы музеям!
Быстро, слишком быстро приближается 6 августа, день, когда истекает срок лицензии. Прекратить раскопки фактически невозможно, слишком много осталось еще сделать. Но так как вопреки всем напоминаниям ни Берлин, ни посольство в Константинополе не сообщают о возможности продления лицензии, то по закону ничего больше не остается, как приостановить работы и отложить их, надо надеяться, не на очень длительный срок, до тех пор пока в Берлине не добьются решения.
7 августа Хуманн вынужден отдать приказ о прекращении раскопок.
— К сожалению, раскопки придется закончить. Так надо. Но не унывайте. Скоро мы начнем снова, сегодня утром я уже телеграфировал послу (он выдал ему такую граничащую с откровенной грубостью телеграмму, что у графа Гатцфельда полезли на лоб глаза, но граф промолчал — он слишком высоко ценил свой императорско-прусский и кайзеровско-немецкий престиж!). Пока я никого не увольняю. Нам предстоит еще много работы по упаковке и перевозке ящиков.
Люди вздыхают с облегчением, а когда через две недели Хуманн извещает их о том, что лицензию продлили на четыре месяца, не могут сдержать своей радости.
Неожиданно посольство шлет новую депешу. Султан в конце концов подписал договор, согласно которому за 20 тысяч марок он уступает свою треть берлинским музеям. Так как наступил сезон дождей, транспортировка груза была невозможна. Кроме того, Хуманну все равно не разрешили бы отгрузить ящики из Дикили, пока договор о находках не будет ратифицирован.
Но лучше все-таки оставить находки в Дикили и ждать там, чем хранить их в крепости, думает Хуманн и радуется своей предусмотрительности. Он приказывает собрать две новые повозки с вагонными осями.
