Все считают этот дом идеальным для археологов, но зимой он далеко не идеален, ибо ветер свистит здесь, вырываясь из подвалов, и проникая через щели пола в спальни и общую столовую. Печей нет (поэтому дом Хуманна в Смирне благодаря своим печам считается достопримечательностью всей провинции). Но есть латунные и медные сковороды, в которых под золой тлеет древесный уголь. Обитатели дома ставят эти сковороды себе под ноги, и если уже совсем нет желания ни листать книгу, ни чертить, ни писать, ни резаться в карты, то следует некоторое время подержать застывшие руки над тлеющим углем.
И все-таки зима имеет одно бесспорное преимущество: в это время спят клопы. Они столь же характерны для Пергама, как крепость, и для Малой Азии, как Средиземное море. Это знает каждый обитатель дома и терпит их со стоическим спокойствием — ведь было бы в высшей степени позорно признать существование клопов. Каждый должен беречь свою честь. Такого же мнения придерживался и Хуманн, когда его посетили профессора фон Дун и Михаелис.
— Как вы спали? — спросил он утром своих гостей.
— Отвратительно, — ответил Михаелис.
— Из-за клопов я не мог и глаз сомкнуть, — уточнил Дун.
— Клопы? — закричал Хуманн возмущенно. — Это невозможно! У нас здесь их нет! И никогда не было!
— По крайней мере, от 30 до 40 я убил, — запротестовал Дун, — а на тумбочке вы найдете гору их трупов — это тоже моя работа.
— Я смогу вам поверить, если вы покажете мне хотя бы одного.
— Пожалуйста, — заявил Дун, выбежал из столовой и принес несколько экземпляров мертвых кровопийц.
Хуманн, надев пенсне, нетерпеливо взял их в руки и внимательно осмотрел.
— Ага, — сказал он, — этот сорт мне известен. Это — typus mytilenaicus[55]. Вы вчера привезли их с собой из Митилены. Я точно знаю, что у нас нет клопов!
Но не всегда было так весело. Однажды в свободный день, вскоре после своего прибытия в Пергам, Карл Шухгардт бродил по окрестностям и нашел на турецком кладбище мраморную плиту длиной два метра, шириной один метр. Как обычно, чистой, необработанной стороной плита была повернута кверху. Шухгардт в восторге. Он нашел новую ценность, подаренную крепостью, — может быть, даже слегка укороченную плиту с изображением гигантомахии? Он, конечно, знал, что кладбище священно, а тем более турецкое. Но его ученая любознательность по признавала никаких преград, будь они связаны с собственностью или с пиететом и обычаями. Нужно перевернуть эту плиту, до остального ему нет дела. Но одному Шухгардту это не под силу. Попросить Хуманна? Пет, он, конечно, запретит здесь всякие работы. Хуманна надо поставить перед совершившимся фактом.
Шухгардт уговорил помочь ему какого-то случайного гостя, туриста — любителя древностей, который собирался снимать карту древнего Пергамского царства.
Как только стемнело, оба заговорщика отправились на кладбище и совместными усилиями перевернули плиту. Они лихорадочно ощупывают ее, жгут спички и, наконец, выясняют: перед ними греческая надпись. Но это тоже неплохо. Днем надпись следует скопировать.
За ужином Хуманн поинтересовался причиной их долгого отсутствия. Шухгардт рассказал обо всем. Он был уверен, что заслужил похвалу за свое чутье, за свою находку. Вместо этого на его голову посыпались проклятия. Еще раз ему пришлось выслушать тираду об этих несчастных филологах, которые тупее пергамских буйволов, и если что-либо делают, то только одни глупости.
— Нельзя дразнить турок, — исступленно кричит Хуманн и стучит кулаком. — У них нет ничего более святого, чем их кладбища. Я из года в год стараюсь наладить с ними дружеские отношения, а теперь приходит какой-то филолог и бросает камни в лавку с посудой.
Он еще некоторое время кипит от злости, пока, наконец, дортмудское «Левенброй» и вестфальская ветчина (которую, как обычно, подали к ужину вместе с кружкой «Штейнхегера») не привели его в более спокойное состояние.
В этот вечер компания сидела молча. Только сейчас кое-кто из молодых начал понимать, как глубоко Хуманн проник в эту страну, как хорошо знает ее людей, какое неограниченное доверие питает к нему народ. Кстати, все это они могли проверить на собственном опыте. Находясь во внутренних районах страны, молодые ученые часто встречали враждебное отношение. Но как только становилось известно, что они археологи из Пергама, улыбка расцветала на лицах самых недоверчивых крестьян и пастухов:
— Так вы хуманнцы! Хуманн — это человек. Теперь все в порядке. Пожалуйста, ешьте, пейте!
Однако Шухгардт про себя решил иначе: в следующий раз не говорить никому ни слова, а надпись все-таки скопировать. И он сделал это. Надпись относилась к передней части алтаря, посвященного благосклонной Тюхе. Благодаря выходке Шухгардта греческий лексикон обогатился еще одним словом. Оно заимствовано из латинского языка и обозначает профессию — укладчик плит.
