Никто, однако, не обратился в бегство. Всех разбирало любопытство, всем захотелось увидеть человека, который мог привести Хуманна в бешенство. Прошел день. Настроение было мрачное, но в то же время хозяева терпеливо ожидали нового гостя. До конца рабочего дня никто не приехал. Ужин прошел невесело, без обычных разговоров. Вдруг во дворе показалась карета. Со вздохами и ворчанием Хуманн пошел к лестнице, его сотрудники вышли на веранду. Хм, на женщин было просто приятно посмотреть, а дородный господин вовсе не выглядел каким-то пугалом. И тогда Хуманн засмеялся, так громко и звонко, как он давно уже не смеялся: это был Мельхаузен, начальник железной дороги, его старый друг и земляк, с женой и дочерью. Они сидели затем до глубокой ночи за бокалами вина, а жена и свояченица Бона пели свои самые лучшие греческие песни.
Так приезжали к нему посетители со всех сторон, день за днем, и, несмотря на это, он чувствовал себя иногда таким ненужным и таким бесполезным, особенно на своей горе, где любой из его молодых сотрудников делал больше, чем он сам. В этих случаях Хуманн становился желчным и раздражительным. В такое состояние его привело сообщение о том, что в музее и министерстве просвещения считают необходимым послать консульского агента в Пергам, который должен будет присматривать за крепостью, если в ближайшее время раскопки будут закончены.
«Зачем? — пишет Хуманн. — Я боюсь, что этот агент только обременит меня, а ответственности он будет нести так же мало, как и консул. Самое лучшее полагаться лишь на самих себя. Это правило действовало пока безотказно, и в дальнейшем мы предпочитали бы его придерживаться. Новый консул Райц должен заниматься тем же самым, чем занимался в последнее время Теттенборн, когда увидел, что благодаря его превосходительству фон Радовицу нас неизменно поддерживает Константинополь, — он проявлял известный интерес к нашим работам. Однако будет ли Райц искренне проводить ту же линию, знают только боги. За те 24 года, что я здесь живу, мне пришлось познакомиться с консулами многих наций. За исключением двух или трех, все они болели так называемой консульской болезнью. Этими словами можно обозначить сильно развитое у них чувство священного благоговения перед собственной должностью и власти над своими подчиненными: точно сам господь бог окружил нимбом головы этих консулов. Кто знает, может быть, не утратили своего значения крылатые слова графа Гатцфельда, который сказал: «Господа, наверное, думают, что я стал послом ради их старых камней!» Всегда возможна модификация тех же слов на более низком дипломатическом уровне». (Когда это письмо прибудет в Берлин, оно никого не «смутит» и не «поразит», по будет с удовлетворением воспринято, так как никто из ученых-берлинцев не забыл, что Бисмарк все пергамские достижения приписал только своему послу!)
Впрочем, все это лишь мелкие будничные заботы — радостные или печальные, будни «госпожи работы», которая становится все более напряженной, так как 1886 год должен стать последним годом последнего сезона. Уже нет смысла затевать какие-либо крупные и серьезные дела. Конце заштриховал на карте те места, которые должны остаться неприкосновенными, так как работа оказалась бы там бесконечной. Главное теперь в том, чтобы убрать щебень и все, что можно, занести на карту и сфотографировать. Кроме того, есть еще одно очень важное, подлежащее публикации специальное задание Берлинской академии наук по Пергаму. Доктор Гребер, который получил археологическую закалку еще в Олимпии, а потом завоевал себе определенную репутацию у Шлимана во время раскопок Орхомены, должен был выяснить, как Атталиды технически сумели подвести ключевую воду к крепости.
